Профанация нашей юности

Им приходится делать вид, будто они не были близки той ночью. Будто нет никакой тонкой нитки слюны между их горячих влажных губ в этом самом классе. Нет крепких объятий между холодными серыми пятиэтажками. Ничего нет и никогда не было. Никогда и не будет боле. Они не смотрят друг на друга. Так старательно делают вид, что не замечают, не слышат, не видят. Игра, достойная оскара. Лола напоминает себе в очередной раз: всё это ради хороших баллов и приличного вуза. Ради моего будущего. Напоминает: я терпила. Я смогу это пережить. Напоминает: он сделал мне больно, я не стану прогибаться под чувствами и эмоциями. Но когда Никита молча передаёт плотную папку с заданиями, их пальцы соприкасаются, и её прошибает раскалённый озноб. Хочется тут же одёрнуть руку и прижать к истерзанной груди. Его лицо, конечно, не искажает гримаса боли и обиды. С ним всё в порядке. Ло бесшумно решала тест, низко склонившись над заданиями. Длинные тёмные волосы закрывали её от него, заслоняя, чтобы ненароком не обжечься о случайный взгляд. Звенящая тишина, скрип ручки, редкий шелест страниц его книги. Почти дочитал. Потрёпанная закладка лежала на столе. Сидел вполоборота, закинув ногу на ногу. Лола закончила решать последний тест и замерла. Не было желания подходить к нему ближе. Она специально заняла предпоследнюю парту, чтобы быть как можно дальше. Ей мерещилось, что даже на расстоянии она чувствует его запах. Почему-то казалось, что, забросив его в чёрный список, Никита всё равно найдёт способ написать ей. Но так только казалось. Потому что Кит исчез. Остался только Н.Л. Который перестал спрашивать её на уроках, перестал поглядывать в её сторону, перестал обращаться даже по фамилии. Молча давал задания и углублялся в чтение книги. А она еле сдерживала слёзы и злость. Всё должно было быть не так. Лола понимала и принимала тот факт, что не жить им «долго и счастливо». Но всё случилось как-то слишком быстро и болезненно. Для неё точно. А Никита… он взрослый, у него много подруг, девушек. Много опыта. Он точно не пропадёт. Найдёт кого-то получше, поспокойнее. А вот насчёт самой себя Лола не была уверена. Думай головой. Она думала. И понимала, что пережить всё это не в её силах. Слишком истощена, измучена и ранена, чтобы подняться и пойти дальше с гордо поднятой головой. — Закончила, — просто сказала Ло и положила решённые тесты ему на стол. Развернулась, чтобы вернуться за парту, но была остановлена его тихим, властным голосом: — Ты поступила правильно, — он отложил книгу, сунув закладку. Придвинулся к столу, взял ручку. Лола повернулась к нему лицом. — Где я поступила правильно? — Чёрный список, — пояснил он, что-то исправляя у неё в работе. — Это должен был сделать я. До того, как… До всех этих событий. Но мне чего-то не хватало, чтобы нажать пару кнопок, — поднял на неё свои мутно-голубые глаза. — А ты молодец. Ло затрясло. Она спрятала руки в карманы тёплого кардигана и усмехнулась. — Всё, что я делаю, это оступаюсь. Так что где ты тут увидел правильные действия… — деланно безразлично пожала плечами. — Не знаю. — Впервые я с тобой не согласен. Губы непроизвольно задрожали. Лола покачала головой, отводя взгляд к окну. — Ну. Спорить не стану, — отвернулась и медленно пошла к своей парте, кривя лицо. — И это тоже правильно. Мы ведь знаем, кто бы выиграл этот спор, — самоуверенный, любящий только себя Н.Л. Холодный, чужой, отстранённый. Лола запрокинула голову, улыбаясь сквозь слёзы. — Я задам один вопрос? Несколько секунд молчания. — Задавай. Она собирала свои вещи в сумку и, не оборачиваясь, произнесла: — Неужели это так просто? Взять и перечеркнуть всё. Просто стереть. — Ты опять начинаешь… — Мне просто интересно, — резко повернулась Лола, вытягивая руки за спиной и цепляясь пальцами за парту. — Ты действительно такой мудак? Никита сузил глаза, крутя ручку. Никакой реакции на оскорбление. Ей хотелось вывести его. Чтобы он показал, что он не такой каменный, не такой пуленепробиваемый. Что он, блять, тоже живой, ему тоже бывает больно, неприятно. Но казалось, что Н.Л. одна сплошная маска, которую невозможно отодрать от его красивого лица. — Ладно, — она шмыгнула носом, опуская голову. — Извиняться я не буду. Отвечать на мой вопрос ты не хочешь. Но знаешь, за правду спасибо, — выставила перед собой указательный палец. — Лучше поздно, чем никогда. — Ты любишь драмы, — вздохнул Никита, и встал. Их занятие давно подошло к концу. Он засобирался домой. — Иди к чёрту, — выплюнула Лола, не скрывая слёз. Никита ничего ей не ответил. Бесчувственный, ледяной, мёртвый. Это не тот же самый Кит, что целовал её, что обнимал, так бережно и ласково убирал волосы с лица, гладил голый живот и руки. Лола зажмурилась, шмыгая носом. Никита надел пальто и прошёл к выходу из кабинета. — Не уходи, — слёзно попросила она, когда он толкнул плечом дверь. — Ты всё сделала правильно. Держи эту мысль у себя в голове, — просто сказал он и вышел. Лола постояла так, не двигаясь и не дыша. Потом схватила сумку и пулей вылетела из класса. Она бежала за ним, задыхаясь и глотая рыдания. Невидимая крепкая рука давила шею. Лёгкие отказывали. Ло увидела, как Никита выходит из главных дверей. И краем глаза увидела Мишу, сидящего на диванчике в холле. Он слушал музыку в больших наушниках и что-то писал. Лола бросилась следом за Китом. Без куртки, без сменной обуви. Пробегая мимо охранника. Навалилась руками на тяжёлые двери и окунулась в морозный воздух. — Никита... Никита Львович! — выпалила она. Мокрые щёки обдувал ледяной ветер. Лола тяжело дышала, провожая фигуру Н.Л. тяжёлым печальным взглядом. — Никита Львович, пожалуйста! Он даже не обернулся. Только поджал плечи и чуть сбился с шага, будто споткнулся о невидимый барьер. Лола, ничего не видя и не слыша кроме свиста ветра, сбежала вниз по ступенькам. И на предпоследней чуть не поскользнулась, мазнув пяткой по корке льда. Едва удержала равновесие и выкрикнула: — Поговорите со мной! Но Никита уже скрылся за углом. Она заскулила, опускаясь на корточки и прижимая руки к груди. Ей не хватало воздуха, не хватало слуха, зрения, памяти. Лола ничего не чувствовала и ничего не понимала. Холод обвивал её своими руками, утягивая на дно. Я не хочу так умереть. Мне страшно. Что-то тёплое опустилось на плечи. — Ты с ума сошла, — поражённо шептал Миша, поднимая её и укутывая в куртку. — Совсем сдурела. Заболеешь же. — Он ушёл, — в беспамятстве молвила Лола, беспорядочно роняя слёзы. — Он ушёл, Миша. — Да видел я. И слышал, — он крепко обхватил её руками, укладывая голову к себе на грудь и поглаживая по волосам. — Всё будет хорошо. Лола подняла руки, цепляясь за Мишу со спины. — Я устала, — она прикрыла глаза. Крупная слеза скатилась по щеке, повисла на подбородке и капнула на рубашку юноши. — Я знаю. Пойдём, — он мягко отстранил девушку и стёр влагу с замученного лица. — Поедим. Выпьем чай. — Я хочу домой. Я не хочу есть, — лепетала Лола и сама выпуталась из рук Миши. — Я провожу… — Я хочу побыть одна, — она выставила руку, создавая барьер между ними. — Прости… я просто устала. Мне не очень хорошо. — Вызову такси, — он достал телефон. Лола не стала спорить. Была слишком обессилена. Пока Миша копался в телефоне, она смотрела в одну точку. Точка, которая сохранила в памяти его образ в пальто.

***

«Боль хочет, чтобы её чувствовали». Так пишет Джон Грин в своей книжке о печальной истории любви. Вот только боли плевать, будешь ты ощущать её на уровне внутренних органов или заглушишь всеми доступными методами. Боль ничего не хочет. Боль просто есть. Внутри тебя, снаружи. На фоне, пока ты занимаешься своими делами. Пока общаешься с людьми. Она в тебе, даже если ты думаешь, что нет. Даже если тебе кажется, что, ну всё, отпустило, можно дышать без перебоев. Когда становится легче, это значит, что боль уже впиталась и влилась в кровоток. И ты просто перелистнёшь замызганный, перепачканный кровью и слезами лист и начнёшь снова. Если найдёшь в себе силы подняться и продолжить путь, конечно. Сейчас Лоле казалось, что она никогда не сможет оправиться. Лёжа в постели, пропуская занятия, переедая… она думала только о том, что это никогда не прекратится. Что она застряла где-то между жизнью и смертью, медленно уничтожая себя. Ночью она сгребала кучу еды с кухни и всё несла в комнату. Смотрела на звёзды из открытого окна и ела. Рыдала и заедала всю горечь едой. Лола хотела избавиться от шершавого склизкого кома в горле, из-за которого даже плакать больно. Но ничего не помогало. Она с трудом находила в себе силы изредка отвечать на сообщения Миши, который очень переживал за неё и просил не закрываться. Это выходило непроизвольно. Вот ты просыпаешься, открываешь глаза и видишь всё ту же комнату. Комнату, где тебе прилетало от отчима. Если пойти в школу, сразу вспомнишь, как на этих ступенях ты чуть не расшибла голову, когда рванула за учителем. По коридорам всё тот же учитель тащил тебя за руку. В классе вы целовались. В курилке он поделился огнём. Везде. Везде боль. Везде слёзы, воспоминания, сдавливающие грудную клетку. Это просто невозможно. Лола ненавидела себя за своё бессилие. Но сделать ничего не могла. Мама один раз зашла к ней, спросила, почему Ло не ходит в школу. — Внеплановые каникулы, — брякнула она и надела наушники, давая понять, что сейчас общаться не хочет. Тогда мама подошла сзади, положила руки на плечи и поцеловала в макушку. После чего вышла, тихо закрыв дверь. Лола тогда расплакалась и сдёрнула наушники, падая на кровать. Куда себя деть, чтобы перестать чувствовать столько боли? У боли нет сердца. Нет мозга. Нервных клеток. Боль неосязаема. Боль просто есть в каждом из нас. И если бы боль действительно хотела, чтобы мы чувствовали её, мы бы все давно умерли от болевого шока. Михаил: [Можно я заеду после школы?] Ло: [миш] Ло: [не надо] Она лежала, подтянув колени к груди, и жевала лимонную корку. Несколько пропущенных дней в школе. Ей было всё так безразлично. Только жалкая капелька тревоги в океане всех переживаний. Никто не умрёт, если Ло пропустит занятия. Всех волнует только собственное благополучие. Михаил: [Я уже вызвал такси, упс] Лола заблокировала телефон и положила его рядом экраном вниз, гоняя во рту кисловатую корку. Сложно объяснить психически здоровому человеку, который рос в любящей, полной семье, всегда был окружён заботой и теплом, что иногда наступают дни, когда ты не можешь жить. Ты как будто немножко умираешь. Да, именно так. Ты реально перестаёшь жить даже для самого себя. Отключаешься от внешнего мира, закрываешься в комнате с плотными шторами и тёплым одеялом и умираешь в одиночестве. И что такие периоды иногда нужно пройти одному. В глубине души хочется, чтобы тебя держали за руку, чтобы ты мог в любой момент остановиться, ткнуться горячим лбом в надёжное плечо и выдохнуть: блять. А потом просто пойти дальше. И выйти из тёмного леса на освещённую солнцем поляну. Но Лола знала, что, потащив Мишу за собой, рискует сломать в нём что-то. Не каждый морально готов сидеть с человеком сутками и ждать, когда тому станет легче. У неё не было желания затягивать его под пробитый лёд. Пусть лучше держится на расстоянии, пока она приходит в себя. Но вот Миша здесь. Здоровается с её мамой, благодарит за то, что пустила его. Что-то шепчет, раздевается и проходит в комнату Ло, осторожно открывая дверь. — Я думал, меня выгонят сразу. Но твоя мама очень милая, — сказал он и так же тихо и аккуратно закрыл за собой дверь. — В школе я сказал, что ты заболела. И всё серьёзно. Чтобы не лезли. — Спасибо, — прохрипела Лола, не глядя на него. Миша обвёл взглядом её комнату и улыбнулся краем рта, увидев над рабочим столом приколотую кнопкой к пробковой доске их общую фотографию. На ней у Лолы ещё были зелёные волосы. — Так давно это было, — он рассматривал карточки, книжки с закладками. Лола накрыла себя одеялом и ждала, когда ему всё это надоест. Миша выпрямился, сцепил руки в замок за спиной и повернулся к Ло. — Погуляем? — Не хочу гулять. — Почему? Безразлично пожала плечами и смежила веки. — Вставай, блин, Ло, — Миша подошёл к кровати. — Я не хочу никуда идти. У меня болит живот. Юноша приподнял брови, качая головой. Потом резко сунул руку под одеяло и потянул девушку за ногу. Лола взбесилась. — Отвали! Я серьёзно, отстань! — она ударила его по руке. Миша со смехом увернулся. Потом увидел, что Ло сидит, поджав ноги, лохматая, с лиловыми пятнами под глазами и белыми губами, и смотрит в одну точку, часто моргая. Он вздохнул. Вышел из комнаты. Лола закрыла лицо руками и бухнулась обратно на подушки. Уснуть. Забыться. Сдаться. Таков был план. На большее её пока не хватало. Но Миша не хотел мириться с таким положением дел. Он вернулся в её комнату с охапкой одежды, бросил эту кучу в Лолу и сказал: — Пожалуйста. Ради меня. Она скинула куртку с головы и бросила в его сторону тяжёлый взгляд. Научилась же у своего Кита смотреть так, что кровь стынет в жилах. А потом Лола оделась. Миша помог ей натянуть свитер, застегнул ремень, надел шапку на голову, пряча волосы. Всё это время они молчали. Только поглядывали друг на друга. Так осторожно и безмолвно. — Мы тогда ещё не были знакомы, но я видел тебя. Они поднимались на какой-то неизвестный Лоле склон. Ей приходилось иногда хвататься за Мишу, чтобы не упасть. Головокружение сводило с ума, но на свежем воздухе ей стало чуточку легче дышать. Миша не торопил её. Останавливался, дарил свою бесценную широкую улыбку и шёл впереди. — Твои цветные волосы бесили, — смеялся он. — Ты сама бесила иногда. Город-то крошечный. Я видел тебя слишком часто. Слышал твой громкий голос и смех. В компании своих друзей. Одну. Просто видел и что-то чувствовал. Какое-то родство, что ли. Ты как мой близнец. Лола споткнулась о выступающий камень и налетела на Мишу. Он повернулся, подхватил её и снова улыбнулся. Взял Ло за руку и повёл за собой. Когда они поднялись на самый верх, она увидела то, что так хотел показать ей Миша. Странно, но прожив здесь всю жизнь, Лола ни разу не слышала об этом месте. Тьма деревьев, бревенчатая скамейка почти у самого края обрыва. И город. Отсюда было видно весь их город. — Жизнь постоянно заканчивается, Ло. И начинается снова. Первый удар. Первая потеря друга. Первый разрыв отношений. Первый выпавший зуб и первые слёзы. Миша обнимал Лолу, положив подбородок ей на темя. Она смотрела на город, цепляясь за его куртку со спины. Ветер обдувал их со всех сторон. — Мир для нас умирает каждый день. И каждый день он возвращается. Это не страшно, эй, — он поймал большим пальцем крупную слезу и покрепче обхватил Ло руками. — Страшно вдруг решить, что если этот день дерьмовый, то завтрашний будет хуже. Она расхныкалась, тыкаясь носом ему в грудь. Миша гладил её по голове, изогнув брови. Ему вдруг стало страшно, что Лола никогда не сможет в полной мере выплакать эту боль из себя. Что она останется с ней навсегда, как хроническая зараза, которая постоянно напоминает о себе. Но он также знал, что сильнее этой девочки нет никого. Лола со всем справится. А Миша будет рядом.