Переходный возраст

Несколько дней после странного инцидента в школьном туалете я находился в состоянии некоего замешательства. Поведение учителя, мягко сказать, удивило меня, так как я ожидал от него чего угодно, но только не нападения. Я приготовился к бесконечным замечаниям на уроках, к долгим монотонным лекциям на тему моего несносного характера, к угрозам донести обо мне директору и прочим уловкам, к которым прибегают учителя в стремлении достучаться до нерадивого подростка. Поступок Фушими не подходил ни под один пункт свода правил поведения педагога, и я на время залег на дно, чтобы еще лучше изучить этот странный экземпляр. Конечно, мне грел душу тот факт, что именно я явился главным раздражителем, сумевшим вывести из себя квалифицированного преподавателя. Но я не мог еще не задумываться о том, что опыта общения с детьми у Фушими-сенсея совсем нет, и что он не особо сильно отличается от нас, не оперившихся желторотиков. В какой-то момент у меня в душе появилось что-то похожее на жалость к учителю, и стыд за свое поведение несколько дней накладывал на мои щеки легкий румянец. Чувствовал ли и он сожаление за свои необдуманные действия? Не думаю, что он спланировал все заранее, и его агрессия, обрушившаяся на меня, не была лишь отголоском отчаяния. Быть может, конечно, я много фантазирую, но теперь на уроках голос Фушими, когда он обращается ко мне, звучит намного мягче. Это уже не похоже на те вызовы-придирки, имеющие цель унизить и показать мне свое превосходство. Возможно, учитель понял, что совершил ошибку, и теперь вовсю старается ее исправить. А возможно, он просто поджал хвост, и его поведение продиктовано банальным страхом вылететь со своей первой работы со скандалом. Вряд ли потом любое уважающее себя учебное заведение сочтет за честь принять на работу преподавателя, имеющего дурную славу извращенца-педофила. Ему придется долго отсиживаться в своей норе, а потом ехать за тридевять земель, чтобы найти работу в каком-нибудь богом забытом захолустье, и до конца своих дней взывать к небесам, чтобы слухи о его темном прошлом не достигли этих земель. Временное затишье трудно было назвать перемирием, ведь ни он, ни я не собирались выставлять белые флаги. Мы просто засели в своих шалашах, корректируя планы нападения и рассчитывая новые способы борьбы с противником.

* * *

Демонстративно громко хлопаю входной дверью. Уже достаточно поздно, но если учитель не придерживается правила маленьких детишек «в восемь часов на горшок и спать», то хотелось бы, чтобы он знал, что я не готовлюсь к завтрашней контрольной, которую он собрался проводить, а трачу время на свои удовольствия. Может, конечно же, для него лучший отдых – это сидение в удобном кресле и прочитывание одной из своих книжонок, и мои развлечения кажутся ему глупыми и бессмысленными, но почему-то я уверен, что в глубине души Фушими-сенсей по-черному мне завидует, и только лишь статус педагога не дает ему совершать разные безумства. Ему ведь всего-то двадцать четыре. Не думаю, что в эти годы он уже стал рассудительным занудой, кряхтящим и жалующимся на весь белый свет. У подъезда ставлю на землю свой скейтборд и, запрыгнув на него, резко отталкиваюсь от асфальта. Моя «доска» мчит меня к центральной площади, где частенько мы любим потусоваться с ребятами. Насколько бы не нравились родителям мои вылазки из дома на ночь глядя, они иногда закрывают на них глаза. Хотя предки все еще рьяно отрицают мое взросление, но все-таки они понимают, что у меня есть свои интересы, и что они не смогут удерживать меня на замке до старости. Свобода отпускается мне маленькими порциями, чтобы я всецело не ощутил ее вкуса, но, в то же время, чтобы и недостатка не чувствовал. Еще издалека я заметил, выделяющуюся среди всех, стройную фигуру Рикио, и меня охватило чувство легкой эйфории от предчувствия чудесного времяпровождения в компании друзей.

* * *

В итоге я не выспался. Бесконечные «ну еще минут десять и расходимся» привели к тому, что дома я появился только на рассвете. Обеспокоенная мама встретила меня в прихожей и, боясь навлечь на меня гнев отца, проводила в комнату. По синякам под ее глазами я понял, что мать не спала целую ночь, и теперь чувствовал, как медленно испаряется вся радость от общения с друзьями и, на ее место приходит чувство вины. Неужели действительно тревога родителей за меня насколько велика? Или они это все специально делают, чтобы лишний раз я почувствовал себя ответственным? В полудреме до моих ушей долетает голос Фушими-сенсея: - Сегодня у нас предварительный тест-контроль. Ощущаю на плече его пальцы. Преподаватель несильно толкает меня, привлекая мое внимание к себе. - Тест, - смотрит мне прямо в глаза. Вздыхаю и отвожу взгляд. Сегодня я не настроен бороться с ним. Нет, я не сдался, просто не хочется тратить драгоценное время, отведенное на урок, на глупые разборки. Я не совсем дурак: не намерен вылететь за неуспеваемость, лишь по той причине, что мне не приглянулся новый учитель. У нас с ним впереди будет еще масса времени, чтобы потягаться силами. А сейчас я возьму свой карандаш и, под внимательным взглядом сенсея, буду выводить на бумагу все свои мысли о литературе.

* * *

В последнее время мама что-то слишком часто печет. Не успели мы с отцом доесть тот замечательный лимонный пирог, который она испекла нам на днях, как сегодня, переступив порог дома, я вновь ощутил чарующий аромат выпечки, тянущийся с кухню. - Ма-а-а-м, - заваливаю к ней, чтобы воочию удостовериться, не врут ли мои обонятельные рецепторы. – Что происходит? - Ты о чем, Мисаки? – мама вздрагивает и начинает нервно теребить фартук. – Вот, решила печенье испечь. - Ну, я и говорю об этом. Раньше ты пекла только по праздникам… - А, вот в чем дело, - мама улыбается. – Ты же знаешь, как я вас с папой люблю. А когда любишь, то хочется делать близким людям как можно больше хорошего. В такие сентиментальные минуты у меня в носу начинает щипать и, ком в горле застревает. Делаю еще один шаг навстречу матери и обнимаю ее двумя руками. - Я тоже тебя очень люблю, мам, - зарываюсь носом в фартук. Мама треплет меня по волосам и целует в макушку. Потом отстраняется от меня и, снова отведя взгляд в сторону, неуверенно говорит: - Мисаки… Я тут и на долю Фушими-сенсея печенья испекла. Не отнесешь ему порцию? Черт, мама же прекрасно знает, что я не откажу ей в ее просьбе. Я не скажу ей, вертящегося в моей голове «зачем обезьяне печенье, она бы бананам больше обрадовалась?». Не поведаю ей о том, что на данный момент считаю учителя врагом номер один в своей жизни. Что один только его взгляд в мою сторону, и в моей душе все взрывается. - Мисаки… - Хорошо, мама, - надеваю на лицо маску послушного сына. Ломлюсь в дверь соседа до тех пор, пока не щелкает замок, и на пороге не появляется удивленный учитель. - Это вам мама передала, - протягиваю ему коробку. Чувствую себя посланцем доброй воли, заботящимся о нуждающихся. Что там мама говорила: «Когда любишь, хочется делать близким добро»? А с какого бока сосед прилепился ко всему этому? К нему-то откуда столько проявления чувств? - Спасибо, не стоило обо мне так беспокоиться, - на лице соседа тоже сейчас не рабочая маска. Блин, бери уже! Нехрена тут изображать благородство. Я всего лишь посыльный в этой ситуации. Думаешь, я сам добровольно приперся бы к тебе хоть раз?! - Может, зайдешь на пару минут? – шаг назад и приглашающий жест. - Ненадолго, - как-то неожиданно соглашаюсь. Скорее всего мне просто интересно посмотреть, как изменилась квартира учителя с того дня, как он впервые переступил ее порог. - На этот раз она меньше извращалась. Всего лишь песочное печенье. Не понимаю, с чего она вообще так тепло относится к новому соседу, - рассуждения мамы о любви не выходят у меня из головы, но я хочу, чтобы сенсей не очень обольщался на свой счет. Фушими идет на кухню, а я иду прямиком в комнату. Довольно-таки уютно. Диван появился, кофейный столик, даже пара растений в горшках на окне. Но все-таки бОльшую часть интерьера занимают книжные полки. Дивлюсь такому разнообразию авторов. Это говорит о том, что интересы сенсея широки, и он не ограничивается мировоззрением одного писателя. Вожу пальцем по корешкам книг, думая, что бы из всего этого, представленного у меня перед глазами, могло бы мне приглянуться. - Ищешь что-то определенное? – голос Фушими резанул тишину. От неожиданности вздрагиваю и убираю руку от книг. - Нет, просто интересно, что же читает сенсей, - книг-то много, но, наверное, любимый автор у него один. - Серьезно? – в голосе учителя слышна легкая ирония. Он отлипает от косяка, с которым был породнен недолгое время, что наблюдал за мной, вернувшись с кухни, и направляется ко мне. - Если хочешь, могу что-то посоветовать… Например, Джойс. Он великолепен. Хотя… - Что? – не выдерживаю паузы в речи учителя. - Некоторые рассказы не для детей, - он, кажется, усмехнулся. - По-вашему, я совсем ребенок?! – скрещиваю руки на груди. Обстановка начинает напоминать ту, что складывается ежедневно в школе. В словах сенсея я слышу мягкую издевку и не могу понять: то ли это просто его манера шутить, или он реально специально выводит меня из себя. Или (что очевиднее) у него какие-то комплексы по поводу его возраста. Хочет казаться старше, только лишь потому, что уже имеет в кармане диплом о высшем образовании, а на самом деле у него еще детство в душе играет. - Не совсем, но все еще ребенок, - появляется мягкость в голосе, от которой мне тут же становится не по себе. – Или вот Булгаков… Сенсей начинает увлеченно представлять мне русского писателя. Он с таким азартом говорит о его произведениях, что я невольно начинаю любоваться им. Когда человек так вдохновлен чем-то, это не может не завораживать. - Фушими-сенсей, - робко обращаюсь к нему. - А? - Могу я взять у вас несколько книг? - Конечно… - кажется, учитель немного растерялся. – С чего хочешь начать? - С самого начала, - чувствую, как кровь вновь прилила к моим щекам. Сенсей выудил из полки какую-то книгу. Булгаков. Так я и думал. Протягиваю руку, чтобы забрать ее. Невольное касание моих пальцев о руку сенсея, и меня будто пронизывает электрический разряд. Стою, прижав книгу к груди, и глупо хлопаю ресницами, глядя на учителя. Кажется, время остановилось. Веселый свист чайника прерывает нависшую над нами неловкую безмолвную паузу. Фушими, как ни в чем не бывало, спешит на зов электрического помощника, а я тихо плетусь за ним следом. Отодвигаю стул и сажусь к столу. Сенсей колдует над чаем, а я смотрю на него, одетого в домашнюю одежду, такого милого и заботливого, и не могу рассмотреть в нем того врага, с которым мы в контрах в школе. Мы будто бы существуем с ним в двух мирах, в двух параллелях, которые никогда не смогут пересечься, а значит, ни о какой гармонии не может быть и речи. Забавные печенюшки сегодня являются прототипом трубки мира, а книга, одолженная мне учителем, некий гарант его временного хорошего отношения ко мне. Дурачимся с ним, как старые знакомые, отгрызая у несчастных песочных зверей уши и лапки и запивая все это чаем. Безмятежность и умиротворение парят в воздухе, и я практически забываюсь, где я и с кем сейчас нахожусь. Атмосфера становится до неприличия домашней и, чтобы она не переросла в романтическую, я, наспех поблагодарив сенсея, спешу покинуть его квартиру. Очень надеюсь, что холодный душ и напоминание в дневнике о зачете по философии остудят мой разум, а заодно и тело, ни с того ни с сего начавшее гореть от охватившего его непонятного пламени.