Переходный возраст

Слова матери бьются об мое сознание, будто раненая птица о стекло. Хотят пробраться внутрь, но невидимая преграда не дает им это сделать. Я слышу ее голос, такой приглушенный и далекий, словно нахожусь в каком-то коконе, изолирующем меня от мира, и прячущем в себе не только мою телесную оболочку, но и все ее духовное содержание. Обрывки фраз не задерживаются в памяти. Подобно сухим листьям, подхваченным порывом ветра, они безвозвратно уносятся в неизвестном мне направлении и вряд ли сейчас мне угнаться за ними. Я сломлен. Внезапно подкошен неизвестным мне вирусом. Мои защитные механизмы разом все блокированы, и я чувствую себя полностью обезоруженным перед вставшей на моем пути новой проблемой. Прислонившись к входной двери, неловкими движениями пытаюсь снять с себя обувь. Хлюпающие звуки, которые издают мои полностью промокшие кеды, смешиваются с монотонной речью матери, и делают ее еще более раздражающей. Чтобы ненароком не сорваться на ничего не знающей родительнице, иду в ванную комнату. Хотя мое желание сейчас никак не связано с водными процедурами, и все чего я хочу, так это закрыться в своей комнате и никого не видеть, но я вынужден принять душ, чтобы избежать еще больших наставлений. Подставляю лицо под теплые струи, и снова мне кажется, что в воду кто-то подмешал соли. Ну и пусть. Здесь мне хотя бы не нужно бояться, что меня сможет кто-нибудь увидеть. Дав волю разыгравшимся эмоциям, я уперся обеими руками в стену и опустил голову. Чертов учитель. Как мог он разом так всколыхнуть все мои эмоции? Какая умелая игра, какая тактика, какая стратегия. Не будь он моим врагом, я прокричал бы ему «Браво» и швырнул к его ногам букет победителя. Сквозь слезы я сжал губы в кривой ухмылке. Не слишком ли много места сенсей занимает в моей голове? - Мисаки, я тебе молоко разогрела. Выпей, а то еще простудишься, - мама встречает меня около двери в ванную. - Хорошо, - отвечаю почти на автомате и на нем же иду на кухню. Сквозь приоткрытое окно слышу, как на улице продолжает хозяйничать дождь. Как было бы здорово, если бы ему удалось смыть печаль с моей души. Медленно выпиваю предложенный мне стакан молока и с облегчением покидаю компанию заметно расстроенной мамы.

* * *

Боль в горле и ломота во всем теле. Это последствия стресса или мне все-таки «посчастливилось» заболеть? Приподнимаю голову с подушки и сажусь на кровати. Ощущения, будто ночью по мне стадо носорогов пробежалось. А, нет, вспомнил: меня протаранил своим циничным безразличием орангутанг в очках. Лохматый такой, грубый, обожающий с мужиками тискаться. Одевшись в школьную форму и сразу прихватив с собой рюкзак с учебниками, выхожу из комнаты. Дурацкий промежуточный тест по биологии и сочинение по литературе – вот две неоспоримых причины, по которым я должен тащить свою больную задницу на занятия. Превозмогая неприятные першащие ощущения в горле, здороваюсь с родителями. Но, похоже, от мамы ничего не скрыть, и после моего жалобного «Охаё»* она, всплеснув руками, поспешила мне на встречу. - Мисаки, как ты себя чувствуешь? – ладонь матери уже ложится мне на лоб. – Открой рот, дай я горло твое посмотрю. - Мам, - убираю ее руку в сторону, - ну почему ты со мной, как с маленьким всегда? Со мной все хорошо. - Слышу я твое хорошо, - мама направляется к шкафчику, где хранятся лекарства. – Давай для начала температуру измерим, а после ты мне возражать будешь. - Не хочу я ничего мерить! – я вспыхиваю. - Ты как это с матерью разговариваешь?! – и почему я решил, что отец уже на работе? - У меня сегодня важный тест. А еще сочинение. Я могу пропустить школу только в одном случае: если я умру, - пытаюсь найти оправдание своему дерзкому поведению. - Ну, так бы и сказал… А то хамишь, как последний бандюган, - голос отца немного смягчился. - Мисаки, ну как же… - мама растерянно опускается на стул. - Мам, я леденцы с эвкалиптом с собой возьму. А когда вернусь домой, то обещаю еще и полоскания сделать. И молоко ты мне еще погреешь, - в знак примирения глажу мать по плечу. Кажется, все уладилось. Наспех позавтракав, я умчался у школу.

* * *

С наигранным удивлением Фушими-сенсей пробегается взглядом по списку тем, напечатанных на листе из большого желтого конверта у него на столе. Поправляет очки и, прихватив остальные копии, не спеша начинает двигаться по проходу между партами. Останавливается у каждой, захватывает тонкими пальцами по два листка, и протягивает моим не на шутку запуганным одноклассникам. Что ни контрольная – у нас атмосфера в классе, что в камере смертников. Громкость шепота еще не достигла того уровня, при котором она обычно прерывается строгим замечанием. Сенсей наконец-то доходит до моей парты. Беру из его рук, так напугавший остальных тест, и молча кладу перед собой. Сразу выделяю для себя пятый пункт: Стендаль «Красное и Черное». Не от того ли, что в основу этого произведения легла история учителя Антуана Берте, замутившего интрижку с матерью своих учеников, и позже стрелявшего в объект своих любовных мук? Все события, связанные с этим неудачником, с поразительной точностью были перенесены писателем в роман, и была соблюдена строгая их фактическая последовательность. Жюльен Сорель просто-таки удачный косплей этого Антуана. Молодой, жаждущий укрепления в этом мире. Считающий, что слава и власть должны доставаться за истинные заслуги. Только пути для получения этого он избирает неверные. И в итоге платит за все своей жизнью. Я когда читал, почему-то сенсея не раз представлял на месте этого гувернера. Жюльен сначала добился расположения семьи, в которую его приняли служить, а потом уже стал воплощать в жизнь свои корыстные планы. Или это у меня просто так фантазия разыгралась? Так, нужно сейчас на самом романе автора сосредоточиться, а не на мыслях о своем учителе. Хотя это немного трудно делать под его пристальным изучающим взглядом. Фушими-сенсей, вы же не рентген-автомат, чтобы меня так сканировать. Не отводит глаз. Черт! Прикусываю карандаш и снова утыкаюсь в задание. Стендаль, сейчас меня должен волновать только он. Красное и черное. Сколько ученых умов билось над загадкой этого названия, а истина так и не была найдена. Кто-то говорит, что это цвета рулетки. Мол, в романе говорится о человеческой судьбе, поставленной на кон. Если выиграешь – будет тебе продвижение, не выиграешь – погибнешь. Но узнав характер Сореля, мы вряд ли можем говорить о нем, как об игроке. Он такой волевой, такой расчетливый и трудолюбивый. Он сознательно движется к своей цели. Его натуре не присущи такие качества игрока, как риск и азарт. По другой версии, красное - это цвет крови. Черное – цвет сутаны, в которую хочет облачиться герой. Я вижу в этом немного другое. Может черное – это цвет души Жюльена, а красное – цвет его трагической любви? Поначалу герой не был влюблен в госпожу де Реналь. Он хотел завоевать ее только лишь для того, чтобы самоутвердиться. Чтобы отомстить ее мужу, господину де Реналю, который разговаривал с ним снисходительно, а временами даже грубо. А потом бедный Жюльен вязнет в своих чувствах, как в болоте. И что в итоге? Тюрьма, гильотина… В день казни он чувствует себя счастливым, от осознания того, что госпожа де Реналь – единственная женщина, которую он любил. Типа: не зря жил? Так что ли? Только вот голову его хоронит совершенно другая. И это тоже любовь. Бред, бред и еще раз бред. А как же сказки о чистом и невинном чувстве? Разве любовь – это не что-то красивое и светлое? Нет? Или кровавый триллер представленный нам Стендалем – это и есть реальность? Если так, то я не хотел бы влюбиться. А может быть нет в названии вообще никакого смысла, и автор специально так намудрил, чтобы из поколения в поколение читатели пытались пробраться за заветную печать, за которой якобы скрыт какой-то тайный смысл, разгадав который, всем нам будет счастье? Может быть, он шутник был, только его все всерьез воспринимали. А еще я помню, читал, что у авторов тех времен фишка такая была: давать своим произведениям чудные названия, чтобы таким образом внимание читателей привлечь. Выражение не несет никакой смысловой нагрузки, а у людей мозги в бараний рог закручиваются: что там автор хотел им сказать? - Сдаем работы, - глас учителя, как гром среди ясного неба. Как? Неужели урок уже прошел? Что-то я тут разошелся в своем сочинении. - Ята, может, хватит уже? Вздрагиваю. Называет меня не по имени. Это так непривычно. Меня это задевает. Волнует. Черт! - Сенсей, могу ли я попросить еще минутку? – стараюсь временно не выныривать из своих размышлений. - Хорошо… - в его голосе… удивление? Ставлю точку в последнем предложении и спешу сдать учителю свои умозаключения, выведенные на листок не совсем ровным почерком. Снова смотрит на меня так, будто бы впервые увидел. - Что ж, на этом вы можете быть свободными, - официальное разрешение на сваливание домой. Хочу выкрикнуть что-то наподобие «ура», но внезапно прекращается лечебное действие эвкалиптового леденца, и боль в горле дает мне вспомнить об одолевшей меня простуде. Поправив соскочивший с плеча рюкзак, первым покидаю класс. Пока дошел до дома, окончательно понял, что заболел. Меня прошибала такая дрожь, что впору было кутаться в пуховик. Открывшая дверь мне мама, только охнула и принялась снова ощупывать мой лоб, проверяя его раскаленность. Я беспрекословно подчинился ее приказу лечь в постель и зажать под мышкой градусник. Пока она ходила на кухню, чтобы приготовить мне лечебный чай, я почти задремал. В полузабытьи я почувствовал, как мать накрывает меня еще одним одеялом и тревожно шепчет: - Тридцать восемь… Мисаки… Мисаки… ___________________________ * - "Охаё" (японск. "Доброе утро")