Осколки разбитого зеркала

      Утренние лучи, благодаря витражным стеклам окрашенные в красные, зеленые и желтые тона преобразили светло-каштановые волосы в жизнерадостный фейерверк. Голубые глаза сияли волшебными красками. Легкий и непонятно откуда взявшийся ветерок шелестел складками желтого платья и приятной зеленью нежных листьев. Сладкие ароматы роз, маттиол, розед и иберисов переплелись в сложную какофонию запахов.       Качели чуть скрипели, будто никто их не смазывал, а длинные желтые полы платья задевали высокие травинки, то волочась по ним, то отрываясь и поднимаясь в воздух.       — Здравствуй, Гарри, — голос нежный и невероятно музыкальный, хоть и совсем тихий.       Он вздрогнул.       — Прости, я не хотел тебя отвлекать… Я сейчас уйду.       — Нет-нет, ничего страшного! — она взмахнула руками, безуспешно пытаясь остановиться. — Лоре с утра сидит в библиотеке и никого к себе не подпускает, вот я и…       — Мне не интересно, что там с Лоре. — Он слишком поспешно прервал Эжени и сделал еще шаг к качелям, надеясь, что девушка не заметила его предательский румянец. — Я просто шел… Не знаю, куда, шел… но это место… Оно невероятно! Я еще ни разу здесь не был! Как ты его нашла?       Эжени спрятала смущенную улыбку.       — Мне рассказала о нем та странная башня… — она наконец смогла остановить качели и неловко поднялась с них, оправляя складки на платье. — Прости, мне, наверное, не следовало сюда приходить без твоего разрешения…       Девушка была такой милой, невероятно воздушной и совсем потерянной, будто бы боялась всего вокруг, но при этом жаждала наслаждаться истинной красотой вокруг, ей не принадлежащей, что Гарри не знал, что ответить. Чем-то она напоминала француженок из Шармбатона, что ему даже стало интересно, училась ли и Эжени там, но он укорил себя за подобные мысли и сравнения, вспомнив сухую историю Лоре. Вряд ли бедная компаньонка дочери Лестрейнджей училась в знаменитой школе волшебства, зная характер Лорелеи и её снисходительно-пренебрежительное отношение к этой девушке.       И опять горечь наполнила сердце.       Почему хорошие люди вынуждены страдать и терпеть неподобающее к себе отношения от других людей, таких же, ничем не лучше, а даже хуже тех, кого они притесняют и совсем не ценят?       На мгновение мелькнула мысль, что будь он настоящим Лордом, то смог бы… Смог бы устранить…       Но лучше не думать об этом. Кто знает, может и Том Реддл начинал с подобных идей, незаметно для себя превратившись в отвратительного монстра.       — Нет, Эжени, оставайся! — Гарри потрогал носком туфель на вид будто шелковую траву, прислушался к шелесту листьев, трепету ярких лепестков на ветру, курлыканью старательно прячущейся в этой буйной зелени неведомой певчей птицы. — Это место не мой дом… То, что здесь жили мои… предки, — тут его голос дрогнул. — это еще не делает этот замок моим…       Он не думал, то Эжени поймет его спутанную речь, но девушка легко кивала, всматриваясь в его опечаленное лицо своими огромными глазищами, словно пытаясь выпить всю его грусть и освободить от сомнений мятущуюся душу.       Почему-то вдруг стало стыдно: слабая девушка пытается помочь, а он стоит дурак-дураком и только путается, не пытаясь ничего предпринимать.       Сбивчиво попрощавшись и вспоминая доверчивую и открытую полуулыбку на нежном личике дочери прекрасной Франции, Гарри шагал по замку, ничего не замечая, путаясь в коридорах и порой останавливаясь в самых темных углах, лишь бы хоть на несколько мгновений прогнать опасливо жмущийся по стенам от его приближения мрак.       Рядом захлопали крылья, и вот уже любимый и преданный друг гордо восседает на плече, протягивая лапку с пергаментом и нетерпеливо тыкая клювом шею, в надежде на сладкое поощрение.       — Хедвига, — ласково потрепал белоснежное оперение. — Ты быстро! Спасибо тебе большое, ты мне так помогла.       Пергамент жег руку, вынуждая поскорее сломать печать и ознакомиться с содержанием, вынуждая наплевать на только-только восстановившееся на душе спокойствие и бежать, бежать, бежать…       Возле библиотеки пришлось остановиться. Громкие резкие голоса будто бы привели в чувство хоть ненадолго.       —…А твоя маман вдруг как завизжит, размахивая палочкой! «Ты, — кричит, — ты, пришибленный предатель семьи, я твою шкуру спасти пытаюсь, а ты, ты!.. Как шелудивая бродяга хвост поджал и выжираешь свое пойло мерзкое!..»       Тут высокий, но с знакомыми тягучими нотками голос вновь поменялся, пытаясь изобразить иной образ.       — «Сучка пожирательская! Как смеешь ты мне такое говорить? Это из-за тебя умер мой дорогой Джеймс, это из-за тебя весь мир перевернулся, превратив мою жизнь в ад! Я, невиновный, сидел в тюрьме, думая лишь о том, что мой любимый крестник растет и считает меня главным убийцей своих родителей! И как после этого ты можешь говорить мне подобное, мразь? Да еще и после того, что вы натворили вчера, пока Гарри не было, а теперь тщательно скрываете от него все следы преступления?»       — «Заткнись, кобель! Что я сейчас по-твоему тебе предлагаю? Неужели повторный суд в Визенгамоте и полное оправдание не будут тебе достойной платой? Или ты настолько утонул в себяжалении, что совсем уже рехнулся?»       — «Ничто не замолит твоих грехов, падшая женщина…» И тут он ка-а-ак выхватит бутылку у нее прямо из-под носа! И за раз всю выхлебал, пока матушка твоя от злости глазами моргала! А потом ка-а-ак бросил на пол! Осколки во все стороны, звон! И тетя Белла такая: «Ну всё, допрыгался сученыш! Сейчас я мозги тебе вправлю! Круцио!» И тут я понял, что пора мне по делам идти, ибо быть свидетелем подобных сцен — это себе дороже…       — Вот это да… — девичий голосок прозвучал крайне недоверчиво. — Они все теперь строят из себя таких приличных, а на деле ничуть не изменились… А у моей maman такой лексикон, любой сапожник позавидует. И она еще с невероятным апломбом называет себя аристократкой!       — Они с дядюшкой стоят друг друга, и не говори. Вот что значит Блэки!       Возможно, в голосе говорящего проскользнула даже невольное восхищение, и Гарри помотал головой, спеша выйти вперед. Больше выслушивать гадкие малфоевские наветы на Сириуса он не желал. Или, тем более, выслушивать продолжение этой насквозь лживой истории, где его крестный посылал свою кузину куда подальше и вел себя совершенно недостойно.       Завидев его, сидевшая на кушетке Лоре, поспешно поднялась. Гарри скользнул глазами по названию книги, что читала девушка: «Философия в будуаре». И в очередной раз поразился тому, какие умные вещи читает мисс Лестрейндж.       — Доброе утро, мой Лорд. — она даже сделала реверанс, от которого разило такой же холодностью, как от самой девушки, до малейшего движения продуманный и рассчитанный по миллиметрам.       Малфой даже не стал подниматься, лишь лениво усмехнулся, увидев школьного врага.       Гарри хотел бы им высказать всё, что у него накопилось на душе, спросить, почему они с таким удовольствием сплетничают за спинами своих же родственников, с удовольствием смакуя гадости и мерзкие слухи, но промолчал. Зачем пытаться вразумить тех, кто никогда не изменятся? Он был уверен, что Лоре идеально бы смотрелась в слизеринском гадюшнике, и он даже не удивился бы, если бы в один прекрасный момент узнал, что недолюбливающие друг друга Лестрейндж и Малфой решили устроить свадьбу, дабы не лишать наимерзейших змеиных качеств свое потомство.       Он прошел к одному из окон, подставляя лицо алым лучам.       Представил, что это кровь струится по его волосам, щекам, лбу…       И вздрогнул.       Малфой продолжал вещать за его спиной. Его манерный голос то поднимался на самых эмоциональных нотах, то заговорщически понижался, будто он делился со своими слушателями самым сокровенным. Гарри понял, что его тошнит.       — Интересно, Блэк понимает, какой он идиот, что не согласился на предложение тетушки? Если вытащить его из этого вечного обвинения в терроризме ей по силам, то почему бы и не попробовать? Хуже ему точно не будет…       — Жаль только, что maman с себя не может снять все обвинения в массовых убийствах, пытках, а также побег из тюрьмы. И откуда только взялась эта ее столь сердечная доброта?       Пальцы поспешно разворачивали письмо. Скорее, пока эти пожирательские детки заняты своими разборками!       Но почему тогда он сидел рядом с ними, хотя в замке было полно укромных и пустых местечек?       Он не знал ответа на этот вопрос.       Строчки на пергаменте заплясали перед глазами.       Гарри!       Гарри, я так волновалась! Ты просто не представляешь, как я рада твоему письму! Мы все так волновались за тебя!       Тут рядом со мной Гермиона, она меня сразу же раскусила, стоило ей увидеть Хедвигу. Сначала она прочитала мне лекцию о конспирации, а потом вдруг расплакалась и сказала, что очень по тебе скучает и если я собираюсь с тобой встречаться, то тоже желает быть на встрече. Плачущая Гермиона! Ты это себе представляешь?       Как ты? Расскажи мне всё, мне ты можешь рассказать, всё, что захочешь!       Нет! Не говори ничего! Нам правда нужно встретиться! Ты сможешь прийти в Хогсмит в субботу в полдень? Если да, то можешь не присылать сову, я буду тебя ждать в Кабаньей голове. Мы с Гермионой будем тебя ждать.       Джинни       Гарри рассеянно оглянулся на Малфоя и Лоре. Те по-прежнему смеялись, перемывая косточки обитателям замка, и Гарри решил, что на этот раз точно должен от них улизнуть, или эта парочка точно испортит ему встречу.       В какой-то момент его размышлений Лоре вдруг посмотрела на него. И он увидел себя в ее взоре: маленький, съежившийся на подоконнике подросток под тенью непомерной ноши, что сверкающей короной парила над его головой.       Пару секунд Лоре смотрела сочувственно и будто с каким-то пониманием.       А потом она опять отвернулась.