Дневник Первого Сиквела: Великая битва

      Я уже долго сижу и смотрю на звезды. Где я сижу? Не имеет значения. Ведь надо мной они… Звезды. Какие они? Наверное, я никогда не узнаю… Кто-то говорил, что человек узнает, какие звезды и планеты, когда сможет полететь в космос. Полетели. И что? Узнали? Нет… и никогда не узнаем. Хотя есть один способ — сон…       Какое замечательное слово — сон. Всего три буквы, а столько звука, хотя не все понимают, о чем я… Часто бывает, что вот уже видишь, как исполняется твоя мечта. Или что рядом родной тебе человек, пусть уже давно потерянный или еще не найденный. А тут он… сон… Открываешь глаза и понимаешь, что это только сон. И такая пустота на душе. Ужас… Но сейчас я не хочу просыпаться сильнее всего. Не хочу оставлять их, звезды. Как же они без меня? Они исчезнут, потухнут или просто упадут и утонут в мирской суете.       Интересно, как там у них, наверху? Я поднялся с травы и прикрыл на мгновение глаза. Голова немного закружилась, но это обычное дело, когда живешь во сне. И вот я рядом с ними. Со звездами. Не смотрю вниз — знаю, что упаду. Силу притяжения и во сне никто не отменял.       — Привет, — сказал я.       — Привет, — ответил тихий мелодичный голос.       Я хочу смотреть в пустоту. Не знаю, почему. Но на нее я глядеть точно не смогу.       — Что-то случилось? — решила спросить она.       Не хочу отвечать. Она поняла это и умолкла. Сейчас я понимаю слова какой-то далекой песни: «тишина делится со мной». Иногда молчание и правда говорит больше, чем любые слова. Например, как сейчас.       — Как это случилось? — спросила Звезда.       — Авария. Машину занесло на повороте, и они врезались в автобус.       — Кто-нибудь еще погиб? — попыталась она пробудить во мне совесть и сострадание к людям.       Я не удержался и поднял глаза. Звезда смотрела на меня с предписанной ей двойственностью: с сочувствием, но с укором.       — Ты не понимаешь, да?       — Тебя сейчас никто не сможет понять.       Она права. Как всегда. Мне так хочется спросить ее, но… мне не нужен ответ. Мне вообще ничего не нужно. Тем более, от звезд. Нет, я всегда их уважал, но не сейчас. Сейчас мне слишком плохо…       — Ты ведь чувствовал, что это должно было произойти?       Ну вот, теперь еще и чувство вины пробудилось…       — Хочешь сказать, что это я виноват, раз не отговорил их ехать?       — Нет, — помотала головой Звезда. — Это ты так хочешь думать.       Тишина.       — Почему я ничего не чувствую? — вырвалось у меня. — Почему мне не больно?       — Это пустота, — просто ответила Звезда.       — Откуда ты столько знаешь?       — Я не знаю, это ты так считаешь. Забыл? Я — это ты.       Я стыдливо опустил глаза.       — А я тебе придумал имя?       — Да, — кивнула Звезда. — Аурелия.       — Аурелия… — тупо повторил я. — Красивое имя. В самый раз для Звезды.       — Ты так и подумал тогда, слово в слово.       — Это похоже на меня. Верю.       Я не поднимал головы, но чувствовал, что Аурелия сейчас нежно улыбается мне.       — Мне, наверное, пора?       — Наверное.       — Пока.       — Пока…       Я отвернулся от нее, как будто собирался выйти в невидимую дверь.       — Аури.       — Да, Денис?       — Как же мне плохо…       — Да. Но бывает и хуже. А теперь тебе и правда нужно идти — тетушка уже приготовила завтрак, ты чувствуешь аромат яичницы.       — Тогда до ночи.       — До ночи.       Какой у нее все-таки красивый голос, звонкий, словно по хрустальному фужеру легонько ударили чайной ложкой.       Я закрыл глаза…       — Денис, вставай!       Я потянулся, сжимая подушку, и через силу открыл глаза.       — Денис!       — Встаю…       Я повернул голову налево и глянул в окно. Сквозь шторы пробивался солнечный свет. Тридцатое августа.       — Денис! Ты меня слышал? Вставай!       — Да встаю! — заорал я.       Какая тишина… И если бы не звон посуды, так бы и лежал в постели весь день. Все равно идти никуда не надо.       — Денис!       О Господи! Эти крики точно никогда не кончатся! Придется и правда вставать.       Я подошел к окну и отодвинув штору. За стеклом раскинулась аллейка. Дети катались на роликах и велосипедах, парочки бродили по тенистым дорожкам. Лето. Все такие счастливые, что мне не по себе.       — Денис, ты уже встал?       Да черт возьми!..       — Встал я уже! Оставь меня в покое!       — Молодец! Иди, разбуди сестру!       Ох, голова точно будет болеть…       Я натянул старые джинсы, белую майку и вышел из комнаты в коридор. По пути на кухню постучал в дверь комнаты, где теперь спит сестра. Зашел на кухню и сел на ближайший стул.       — Наконец-то ты встал, — завела свою шарманку тетка, стоящая у плиты. — До вас с сестрой не докричишься. Как вас родители воспитывали? Вот я в детстве вставала ни свет ни заря, потому что матери своей помогала, а вы? Просыпаетесь в три часа дня, пожрете и шляетесь по улицам. Ничего не делаете по дому…       Я ее не слушал. У меня и так своих мыслей предостаточно.       На кухню вошла сестра и села на стул рядом со мной. Выглядела она опустошенно. Некогда золотые волосы сейчас были просто рыжими, а изумрудные глаза — мутно-зелеными. Интересно, она спала ночью или плакала?       — Карина, вот ты…       — Теть, не надо, — прервал ее я.       Карина сидела, опустив голову и не отрывая глаз от пустой тарелки. Бедная. Мне ее жалко.       Тетка положила нам на тарелки яичницу и несколько сосисок, налила себе чай и села напротив нас.       — Что будете днем делать? — спросила она, хлюпая чаем.       Я глянул на сестру — ковыряет вилкой яичницу. Придется отвечать мне.       — Ничего особенного. Я прогуляюсь.       Карина встала из-за стола и пошла к себе в комнату.       — Карина! Ну-ка доешь!       — Не надо ее трогать.       Тетка посмотрела на меня, как на прокаженного.       — Денис…       Я помотал головой.       — Я не хочу говорить.       И вышел из кухни: надо было деньги взять и переодеться. На автомате я остановился у двери Карины. Прислушался. Тихо. Плохой знак. Я постучался и, не дожидаясь ответа, вошел. Карина сидела на кровати и таранила взглядом пол. Я присел рядом на покрывало.       — Как ты? — с нескрываемой тревогой спросил я.       — Нормально.       Мда, такой я ее еще не видел. Обычно она всегда одевается по-модному: семнадцать лет, хочется повыпендриваться, выглядеть на голову выше других. А сейчас — серая юбка, черная кофта, волосы завязаны в хвост. Серая мышь.       — Тебе купить чего-нибудь? Из нормальной еды.       — Давай.       — Хочешь прогуляться?       — Нет.       — Ты хоть плакала?       — А тебе-то что? — Если бы в ней остались хоть какие-то чувства, Карина бы удивилась, а не спрашивала бы это как робот.       — Так полегче будет. — Странный я, наверное, уговариваю сестру пореветь.       — У меня не получается, — вдруг ответила Карина. — Как узнала, так все…       Я не знаю, почему решил, что сейчас лучше оставить ее наедине с самой собой. Возможно, я сам хотел побыть один, уйти от мучительной темы… Может, сказать, чтобы она глупостей не делала?.. Да нет, не стоит. Каринка — умная девчонка.       — Я пошел. Точно не хочешь в кафе сходить?       — Нет, спасибо.       — Ну ладно. — И я оставил ее одну.       Какое поганое чувство. Может, поспать? Нет, не стоит столько времени проводить в нереальности — чокнуться можно.       У себя в комнате я отрыл в коробке с вещами кошелек и синюю полосатую рубашку. Надел ее поверх майки, порылся в кошельке. Отлично, деньги есть. Я вышел на лестничную площадку, пропуская мимо ушей крики тетки. Не до нее сейчас.       Я искренне полагал, что на улице мне будет лучше, но вокруг было слишком светло: солнце, радость, дети и их родители…       Родители…       Я вздохнул и пошел вперед по тенистой стороне аллеи. Вокруг была суета и крики ребятни. Никогда не подумал бы, что это может так раздражать… Усевшись на скамейку под старым дубом, я закрыл глаза. Постепенно звуки утихали — превращались в глухие и отдаленные, будто меня от реальности отделяла толща воды. Вот-вот…вот-вот получится…вот…       — Денусик! — и девичьи руки обвились вокруг моих плеч.       Дура…       Я опять был на аллее, сидел в тени на скамейке, а вокруг резвились беззаботные дети.       — Денусик?       — Ань, не трогай меня, пожалуйста.       Она плюхнулась ко мне на колени и удивленно взглянула.       И почему я начал с ней встречаться? Пухлые губки, много косметики. Пустышка. Барби. Такие нам и нравятся, на таких-то мы и клюем. Но не уважаем. Это так, просто поиграться, ничего серьезного. Как обычно.       — Я не в настроении.       — А что тако-о-ое? — Она специально растягивала слова, словно хотела меня позлить.       — Ничего.       Заиграла противная визжащая музыка.       — О! — воскликнула Анька. — Юля звонит!       Анька долго улыбалась, трындя по телефону с подругой и раздражая меня своим писклявым голоском. Но тут ее лицо резко изменилось, будто где-то через несколько минут заканчиваются девяносто процентные скидки, она глянула искоса на меня. О, началось. Опять… Тетки мне вчера как будто не хватило… Интересно, откуда эта Юля знает?..       Анька спрятала розовый мобильник в карман ярких шорт и уставилась на меня.       Один. Два. Три…       Но со счетом я ошибся: она все еще молчала. Странно: обычно выговоры начинаются сразу. Аня обошла меня два раза, изучая траву, и наконец, сев рядом, спросила:       — Почему ты мне ничего не сказал?..       А я понадеялся, что уже пронесло…       — Денис, что ты молчишь?       Аурелия, как с тобой легко — можно молчать, а ты все равно поймешь, что я не могу сказать…       — Денис!       Надо отвечать сдержано и спокойно, а то я все усугублю.       — Со мной все нормально.       — Почему ты мне не сказал?       — А я должен отчитываться?       Так. Зря я это ляпнул. Хотя надо отдать должное: ляпнул сдержано и спокойно.       — Нет, но ты мог сказать мне… А я тут как дура…       Как дура.       — Как дура, — кивнул я.       — Если тебе плохо, не надо оскорблять других!       А ведь это подходящий момент…       — Ань. Брось меня.       — Зачем?..       — Тебе будет плохо, если я брошу тебя. Поэтому я предлагаю тебе бросить меня.       За девятнадцать лет я усвоил, что у большинства знакомых мне девушек процесс осознания расставания проходит за три стадии: непонимание, предложение продолжить отношения, сопровождаемое ласками, и открытая агрессия. Интересно, Аньки это тоже касается?.. Тем временем она встала между мной и солнцем, что было, в общем-то, неплохо: не люблю я солнце…       — Ты меня бросаешь?       — Нет, это ты меня бросаешь.       — Ты меня бросаешь…       Нечего сказать, когда у человека тормоз вместо газа.       — Но почему?       Авэ, первая ступень!       — Я некрасивая?       — Красивая.       — Я тебя в сексуальном плане не устраиваю, что ли?       Ну что ты, как может не устраивать девушка, которая царапает спину точно кот, просидевший весь день в колодце, и никогда не целуется в постели…       — Устраиваешь. — Правда сейчас ни к чему, если я не хочу скандала посреди аллейки. А я не хочу.       — Тогда в чем дело?       Браво! Значит, только внешность и секс для меня имеют значение? А характер, общие интересы — это так, фигня второстепенная…       — Мы с тобой слишком разные люди. Понимаешь?       — Нет.       Кто бы сомневался…       — Анют, ты красивая, умная, милая, утонченная. А я? Я тупой, всего-то миловидный, в придачу — хам. Пью, кстати. Курю. Зачем тебе такой нужен? Тебе нужен тот, кто оценит тебя по достоинству, умный, нежный, ласковый. Принц на белом коне. Он придет. А я пойду.       Нужно уметь расставаться так, не травмируя. Во-первых, зачем портить столь нежный цветок? Во-вторых, зачем гадить следующему «садоводу»? А в-третьих… Больше гордишься собой, не когда обозвал ее овцой и умчался в кусты, а когда ушел честно и красиво.       Я поднялся со скамейки, но Аня схватила меня за рукав. Рубашка затрещала.       — Денис, постой! Не надо! Тебе просто плохо, поэтому ты так и думаешь. Но ты хороший, ты очень хороший. Ты самый лучший!       Детский лепет, но мне приятно. Оценили, как-никак.       — Денис, мы с тобой отличная пара, выбрось это из головы. Давай все оставим как есть и пойдем куда-нибудь. В кафе, например…       — Аня…       Я даже договорить не успел — она повисла на мне и поцеловала. Ау! Обязательно шею накладными ногтями драть?..       — Перестань, — неразборчиво промычал я.       Она отпустила меня. Пока-пока, вторая стадия. Здравствуй, третья.       — А знаешь что, Денис? Я тебя сама бросаю!       — Бросай! — не сдержал радости я.       Бабульки на соседней скамейке покосились на нас. Права была мама, я — клоун…       — Придурок!       Пощечина была громкой. Анька развернулась и умчалась прочь, показав мне на прощанье средний палец. Опять ей кто-то колечко подарил с огромным камнем. Ну-ну, единственный я у тебя. Не верю. В это и в бабайку.       Я горестно вздохнул. Щека горела. Аньке с таким ударом надо в теннис играть, ей Богу. Ладно, в фонтане умоюсь. Жаль, не удалось красиво уйти.

***

      Темный вечер, расцвеченный оранжевыми уличными фонарями. Я иду домой и тихо напеваю любимую песню: про город, сказочный и идеальный — свой. Здесь хорошо летом — в тени домов или деревьев можно укрываться от жары; осенью — когда стоишь под навесом какого-нибудь маленького магазинчика, ожидая конца дождя; зимой — когда падаешь у парадной, подумав за секунду до этого «Фух, сегодня не поскользнулся!»; и весной — шлепая по лужам. Даже когда не помнишь, какое вокруг время года. Первого января, например, просыпаясь на полу с пустой бутылкой «Балтики» в руке и уже давно потухшим бенгальским огнем в зубах.       Только сейчас я вспомнил, что забыл покормить Карину. Хотя, уверен, тетка уже напихала в нее жареной картошки и колбасы. Из кармана донеслась привязчивая мелодия, и я с саднящим чувством достал телефон. Звонила тетка.       — Я уже иду домой.       — Ты где шляешься?! Иди домой!       — Хорошо.       — И купи курицу, а то твоя кошка есть просит.       Какая кошка? … С утра кошки не было… Крысик!       — Это не кошка. Это хорь. Только не надо ему колбасы давать. Там сплошная химия, его будет рвать.       В трубке тишина. Значит, кусок «Краковской» Крысик уже умял… Спокойно, Деня, спокойно. Ты читал «Преступление и наказание», делай выводы, будь сдержаннее…       — Скоро буду, — и я повесил трубку.       Надо быть терпеливее — тетка не знала, она просто не знала…       Через четверть часа я пришел домой с вегетарианской пиццей для сестры и куриными головами для хоря. Кормилец как-никак, надо привыкать… Дверь смог открыть еле-еле: ключи не получалось нашарить в кармане.       — Мам, пап, я дома!       …       И от этого надо отвыкать…       Из кухни высунулась тетка.       — Что ты сейчас сказал?       — Я молчал. Тебе послышалось.       — Скажи своей сестре поесть!       — Обязательно. Крысика я сам покормлю. Где он, кстати?       — Я его закрыла у тебя в комнате. За ноги хватает, зараза!       Конечно. Это же хорек. Он так играет, хватая и кусая. Его жизнь — охота, и тетка — объект охоты. А куриные головы в пакете — законная добыча.       Я снял грязные кроссовки и надел тапки. Только из-за тетки; не люблю я ходить в тапках, в носках удобнее, да и Крыс любить тапки драть. У левого стельку скоро окончательно оторвет.       — Положи курицу в холодильник!       На кухне тетка была как всегда у плиты. Я обернул салфеткой одну голову и сунул в карман (только бы не забыть отдать: один раз так целый день проходил с куриной головой в кармане). Остальные головы кинул в холодильник ближе к морозильнику.       — Что это? — заметила тетка коробку с пиццей.       — Просто пицца.       — Карине не давай. Она обычную еду не ест, а ты…       Почему мне так сложно заставить себя слушать тетку? Она что-то говорит и говорит, а я только вижу, как шевелятся ее губы.       — Понял.       А что? Я не соврал: я ее понял, но пиццу Карине отнесу.       Когда я постучался в комнату сестры, ответом мне была тишина. Может быть, она уже спит? Стараясь не скрипеть дверью, я заглянул внутрь. Она лежала на кровати, по голову укрывшись одеялом.       — Спокойной ночи, — прошептал я.       Из-под одеяла показалась Каринка:       — Я от тети прячусь. Она меня со своей едой совсем уже замучила.       Невольно потешился. Я такие же фокусы в свое время устраивал.       — На, — протянул я ей пиццу. — Только тетке не показывай.       Карина взяла коробку и благодарно кивнула.       — Хорошо. В окно потом выкину коробку.       — Только не убей никого.       Она улыбнулась, но очень слабо, как после долгой болезни.       — Ладно, отдыхай. А я пойду. Надо еще Крысика покормить.       Сестра села на кровать и открыла пиццу. Хорошо, что она в себя приходит. Мне бы теперь прийти туда же…       Я зашел в свою новоиспеченную комнату и закрыл дверь на замок. Теперь можно было и поспать… Но, оглядевшись, я понял, что поспать не получится. Такого хауса я не видел с прошлого дня рождения одного друга, у которого этот светлый праздник совпал по дате с призывом в армию. Пришлось праздновать на год вперед. Тогда я понял, что если съесть три пачки аспирина, из носа пойдет кровь, а если шесть — то еще и из ушей. Правда, тогда таблетки так и не смогли мне помочь — не просто же так я их жрал, а от головы. Только потом узнал, что он не слишком помогает от головных болей. А может, это был и не аспирин…       Создавалось впечатление, что по моей новой комнате пронесся ураган. Коробка с вещами, с утра аккуратно стоящая на письменном столе, валялась на полу, а рядом — все ее содержимое. Некогда аккуратно застеленная постель ныне была перерыта, одеяло тоже на полу, на нем расположился упавший черт знает откуда синий будильник. И посреди комнаты, как кубок победителя, изгрызенный мячик, который, видимо, и искали. Виновник высунул морду из-под кровати. Во взгляде черных глазок отчетливо читалось сожаление. «Казнить нельзя помиловать». В последний раз ставлю запятую после «нельзя».       — Эх ты… — Я достал из кармана куриную голову и кинул ее Крысику, скомкав салфетку и запихнув ее обратно в карман. Хорек, завидев меня в хорошем, более или менее, расположении духа, вылез из-под кровати, но страх получить по носу у него остался, так что Крыс медленно уволок лакомство обратно. — Веселись, — буркнул я.       Я все-таки злился на него. Всю комнату разворотил… Хотя Крысик сделал мне одолжение — напомнил разобрать вещи, ведь я здесь, похоже, надолго. Сняв рубашку, я кинул ее на подушку, чудом оставшуюся целой после набега Крысика на кровать, и принялся за работу.       Будильник — на тумбочку, поближе к постели. Шар со снегом — на полку. Перед тем, как поставить, встряхнул, и на маленькую деревянную избенку в чаще леса обрушилась метель. Я этот шар с шести лет храню. Красивая вещь и для меня очень дорогая…       Хруст из-под кровати подтолкнул работать дальше. Вскоре коробка оказалась пуста, после чего была отдана Крысу. Я поставил ее под окном — все равно место пустует — а раз она на полу, значит, у Крысика есть полное право делать с ней все, что его душе будет угодно.       Я огляделся. Ничего так комната получилась. Уютненько: книги на полках, семейная фотография возле будильника. В тумбочку напихал то, что не может лежать где-нибудь на открытом месте — или тетка с сестрой увидит, или Крысик утянет в темный угол: йо-йо, фонарик, зажигалка, швейцарский нож, пачка презервативов и заначка в десять тысяч. В шкафу развесил одежду. Даже носки парами разложил, а не как обычно — серый рядом с белым.       Взгляд метнулся к будильнику. Мда, только я, наверное, устраиваю уборку в полвторого ночи. На кровати у стенки в самой что ни на есть человеческой позе давным давно уже спал Крысик. Возле тумбочки валялась недоеденная голова: глаз, клюв и еще какая-то непонятная ее часть. Открыв окно, я вышвырнул остатки его ужина — надеюсь, не кому-то на голову. Я поднял с пола одеяло и, аккуратно положив его на постель, лег рядом с Крысом. Помню, как радовался, когда год назад его принесли домой с магазина. Я тогда еще подметил, что мы с ним похожи: у меня коричневые волосы — у него каштановый окрас, оба активные и шальные. Жаль, глаза у него не зелено-карие, как у меня, в таком случае решил бы, что этот зверь мне предназначен…       Тихий щелчок. Это стрелка часов. Значит, уже два. Пора…       — Привет! — Сегодня она казалась мне уж слишком приветливой.       — Здравствуй. Аури, сколько мы с тобой знакомы?       — Долго, — уклончиво ответила Звезда.       — А после каких событий?       — Не совсем хороших…       — Точнее, — попросил я.       Должен же я проверить.       — После сотрясения мозга.       — Я тогда поскользнулся на улице, — специально уверенно сказал я.       — Нет. В подъезде упал с лестницы.       Верно. Все верно. Проверка закончена.       — Все еще думаешь, что я обычный сон? — Аури с любопытством посмотрела на меня.       — Нет, но проверить я должен. Во сне, в нормальном сне, если в чем-то уверен, сон согласится, а ты знаешь реальность, ты отличаешь ее от вымысла, пусть даже очень качественного. Вывод: ты глюк, но не сон.       Закрыл глаза и открыл. Вокруг меня возникла крыша небоскреба. Серое, пасмурное небо, такое тяжелое, что даже давило на взгляд. Ничего не боясь, я подошел к краю крыши и посмотрел вниз. Непроглядный туман. Как я и хотел.       Я сел на длинный белый диван. Диван на крыше — с воображением у меня все в порядке. Хотя вряд ли так подумает психиатр… Ветер ерошил мне волосы и холодил кожу, солнца не было и в помине — глазам приятно. Что-то я совсем размяк.       — Аури, а я ведь тебя толком не видел, — вдруг произнес я.       Почему-то мне это только сейчас пришло в голову. Как выглядит звезда? Нет, не звезда — которая «холодное солнце», а Звезда. Я всегда видел сияние, слышал голос, но не может говорить просто камень. Да и душа говорить не может. Должно быть тело…       Аурелия засмеялась. Так звонко и красиво, что заслушаться можно.       — Я тебя не понимаю, Денис, — тихо произнесла она. — Ты же сам вдалбливаешь мне, что я просто галлюцинация, что у тебя при ударе извилина за извилину зацепилась и именно поэтому ты видишь меня. И ты не можешь придумать мне тело?       Сейчас она забавлялась: ее веселило, что я не знаю, как ответить. Кто бы мог подумать, что в моем воображении может родиться столь истинная женщина: красивая, уверен, что красивая, веселая и милая. Но она не человек, она Звезда, поэтому умна, рассудительна, логична… нет, я не говорю, что умных людей не бывает, есть даже умные и красивые одновременно, но чаще всего они выбирают красоту и пользуются ею, а не умом. Я же живу мозгом: ну ударил ты врага — тело заживет, а если правильно зацепил словом, да еще и в больное место попал… Но сердце для меня главнее холодной рассудительности. Поэтому сначала любовь, сначала семья, а потом уже работа, деньги и инстинкт самосохранения. Хотя деньги тоже никогда не помешают.       Грянул гром. И как я молнию пропустил? Хлынул дождь. Не такой, какой обычно бывает в мегаполисах: ледяной, грубый, смывающий камни с дороги; с неба каплями начал идти теплый, почти что ласковый дождик, словно я был под душем, но с диваном. Капли падали мне на волосы, лицо… Приятно. Жаль, что в реальности такого дождя нет. И такого дивана — удобный.       Что-то было не так… у меня неприятно заныло в груди…       — Аури, все в порядке?       — Н-нет, Денис, — тихо ответила она. — Не все…       По крыше пронесся стук. Обычный стук человеческого сердца, только громкий, разносящийся эхом. Он неестественно ускорялся!.. — и вдруг затих…       Тишина… Давящая и пугающая. Я сидел спокойно, не шевелясь и не дыша.       — Аури… чье это было сердце?       Она подлетела к самому уху и тихо произнесла:       — Боюсь, что твое… Денис…