Дневник Первого Сиквела: Великая битва

      Меня разбудил тихий повторяющийся стук.       Проснувшись, но пока не открыв глаза, я потянулся, и тут же об этом пожалел. Боль… ломящая, ноющая, колющая — понятия не имею, как ее охарактеризовать, но так плохо мне еще никогда не было. Ну, надо полагать, за исключением того момента, когда у меня в груди появилась зияющая дыра. Но этого я, слава Богу, совершенно не помню. И до конца не уверен, хочу ли вообще вспоминать.       Я рискнул и разомкнул веки. Солнце светило в окно, пробиваясь сквозь легкий, сотканный точно из паутины, белоснежный тюль. По ту сторону сверкающего в ярких солнечных лучах стекла ко мне в комнату стучалась яркая малиновка. Это она меня разбудила. Ну и пусть: утро-то взаправду сказочное. Несмотря на боль, я, без сомнений, никогда прежде не чувствовал себя лучше.       В комнате было прохладно, но я был по шею укрыт пуховым одеялом, скрытым под шелковым темно-фиалковым пододеяльником. Пальцами я потер заспанные глаза и внезапно почувствовал то, что почувствовать никак не ожидал. Тепло. Тепло собственных рук.       Я пулей выскочил из-под одеяла и в трусах, которые ранее мне точно не принадлежали, дрожа от прохлады, царящей в отделанной скользкой керамической плиткой ванной комнате, заглянул в овальное зеркало. Я был жив.       Неужели я в очередной раз попал в одно из своих воспоминаний? Только теперь я управляю не только мыслями, но и своим телом — а это отличная новость! Пусть даже все и не по-настоящему…       Но… постойте-ка…       Я внимательнее осмотрел ванную. Никакой ошибки быть не могло: именно в этой комнате я впервые встретил близнецов. Больше я здесь не был. Выходит, это все никак не может быть воспоминанием. Это сон?       Пока я думал, мне жутко захотелось в туалет. Отличная возможность проверить сон это или нет: я помню, знаю наверняка, что всегда, когда во сне хотел в туалет, просыпался за секунду до того, как начать. Если сейчас произойдет то же самое, ответ на вопрос, реально ли все происходящее, появится сам собой.       И я не проснулся.       Я не знал, радоваться ли этому факту, ведь если я именно не проснулся и это все-таки сон, то в свои двадцать в реальности я только что надул в кровать…       Под шум спущенной воды я помчался обратно в спальню, свозя голыми пятками махровое полотенце, оставленное на полу возле раковины вместо душевого коврика. На спинке кресла, стоящего меж прикроватной тумбочкой и пустыми настенными полками, тянущимися от пола и до самого потолка со знакомой мне цветочной лепниной, висела чистая сухая одежда. Взяв в руки простую белую рубашку, я приложил ее к лицу, вдыхая аромат стирального порошка и ароматизатора. Я судорожно пытался вспомнить, чувствовал ли когда-нибудь во сне запахи… Мягкая хлопковая ткань так приятно касалась моей щеки. Будучи ходячим мертвецом — я только сейчас это понял — я чувствовал гораздо меньше. Запахи не были настолько сильными. Одежда, даже самая грубая ткань, казались невесомыми и неощутимыми, как будто вся моя кожа разом онемела. Что уж говорить о языке. О, как же я хочу что-нибудь съесть! Если это все-таки не сон, то я просто обязан поесть как можно скорее! Я не ел семь дней, если считать с минуты моего погребения, и будь я не так голоден, я бы снова впал в краткосрочную депрессию из-за того, что меня закопали еще живого, — но в голове крутилось только одно слово: «завтрак». Крутилось примерно с той же скоростью, с какой может крутиться подкинутая в воздух яичница или шкварчащий блинчик. Тосты, бекон… да, это не русская пища, но и я сейчас и не в России. Вот вернусь домой, тогда и буду есть бутерброды с колбасой или котлеты из холодильника. Сейчас я за границей, если верить Лумеям, и я хочу яичницу с жареным до хруста беконом, блины с кленовым сиропом и тосты под разнообразные фруктовые джемы.       Воодушевленный мыслями о сытном королевском завтраке, я выбежал в коридор, едва натянув официальные черные брюки и простые серые носки, оставленные в комнате для меня. Пару блестящих черных остроносых ботинок я оставил нетронутыми: в носках передвигаться по дому мне было куда привычнее.       Приблизительно припомнив, как меня досюда вела Кастра, я браво повернул в темном коридоре налево и пошел по красной ковровой дорожке куда глаза глядели. Каждый мой мягкий шаг сопровождало бряканье позолоченной пряжки незастегнутого ремня, но меня этот звук не раздражал, а наоборот, придавал разлихой темп маленькому путешествию к долгожданному пиру. Коридор на самом деле был не таким уж и темным: каждые пару метров на стенах с обеих сторон рассеивали белесый свет раритетные электрические светильники, сделанные под масляные лампы. Но окон здесь не было, а стены были оббиты темными деревянными панелями, отсюда и впечатление, что я брел сквозь потемки.       Сперва двери мне попадались редко: за первые три минуты пути я увидел всего парочку дверей по правую руку; но чем дольше я шел по этому бесконечному коридору, тем больше дверей встречал по обе стороны от меня. Заглянуть хотя бы за одну из них я не решался: я прекрасно помнил, что дверь в гостиную должна быть не слева и не справа, а прямо передо мной, но тупика впереди не предвиделось. Я бы решил, что иду не по тому коридору, но и никаких ответвлений он не имел. Всего лишь длинный, невозможно длинный прямой коридор — и двери, двери, двери, двери… везде одинаковые двери! От мелькающих светильников начало рябить в глазах. Решив, что это какое-то наваждение, я перешел на бег, чтобы скорее достичь конца проклятого коридора, но от этого светильников словно стало больше, как и дверей.       Я остановился, согнувшись в три погибели. У меня началась отдышка. Как снова живой человек, я был ей безгранично рад, но как загнанная в какой-то психологический лабиринт крыса… притом голодная крыса, готовая съесть ботинок — какая жалость, что я оставил парочку таких в своей спальне!       Больше я не видел смысла бороться с коридором. Он, как живой и вполне разумный, сам намекал мне, как только мог, плодя несчетное количество дверей. Протянув руку, я распахнул ближайшую.       В окно через колыхнувшиеся белоснежные шторы рассеивалось яркое утреннее солнце. Сквозь ледяное стекло черными глазками-бусинками на меня смотрела уставшая стучать малиновка. Постель была помята и не застелена. На темном ковре, под пустующим креслом стояла пара черных лакированных остроносых ботинок.       Допускаю отсутствие чего-либо странного в этой ситуации: если коридор, замыкаясь, образует многогранник, но стены поворачивали под едва заметным углом, я мог и не понять, что бегал по кругу. Ну конечно же! Ответ такой простой, но в то же время витиеватый — вполне в духе всех обитателей этого странного дома.       Что ж, если я не могу найти тот выход, который, как мне казалось, отлично запомнил, буду заходить в каждую дверь, может, кто и поможет.       Уверенный в своей правоте по поводу многогранника и беготни по кругу, я, не закрывая дверь в свою спальню, чтобы она послужила для меня ориентиром, прошел шагов пять налево и дернул за ручку двери в соседнюю комнату. Ручка поддалась, и дверь распахнулась.       Я ожидал увидеть все что угодно. Даже дракона, закованного в кандалы. Но не это… В окно светило солнце, отражаясь от блестящей поверхности лакированных ботинок. За развивающимся тюлем по ту сторону стекла на меня все так же, как и минуту назад, глядела малиновка.       Я отошел к противоположной стене. Передо мной были две приоткрытых двери, ведущих в одну и ту же комнату. Находящиеся со стороны комнаты в одной и той же точке пространства, а со стороны коридора — в разных…       — Такого не бывает, — сказал я, сам не зная кому. — Это нарушает все известные законы физики… Нельзя быть в двух точках пространства одновременно!       Что-то холодное сквозь рукав коснулось моего предплечья. Я повернул направо голову и увидел самого себя. Тот я глядел на меня с взаимным недоумением. Мне потребовалась долгая минута, чтобы осознать, что я стою возле зеркала.       — Тебя здесь раньше не было, — погрозил я пальцем своему отражению. — Если бы здесь стояло зеркало, то как бы я бегал по кругу?       Отражение мне злобно улыбнулось, но лишь потому, что ему точно так же улыбался я: кривой, истерзанной улыбкой и с легким помешательством в глазах. Все происходящее было похоже на кошмарный сон, в котором ты тщетно пытаешься найти выход; тщетно — потому что его не существует вовсе. Спиной я двинулся в сторону первоначальной двери в мою комнату. Я искренне боялся отвернуться от зеркала, подозревая, что в эту же секунду из него выйдет мой злой двойник, вконец обезумевший от головоломок загадочного коридора.       Войдя за порог, я захлопнул дверь и лег на нее спиной, пытаясь не позволить сумасшествию пробраться внутрь моей головы. Двери… двери… слишком много дверей… Я никогда отсюда не выберусь, я вечность проведу в этой комнате. Перспектива не из приятных: на первых парах я смогу съесть малиновку, но что делать дальше? Есть мыло в ванной, пить шампунь?       Малиновка трижды стукнула клювом в окно. Она насмехалась надо мной… На какое-то мгновение мне даже показалось, что это она виновата если и не во всех моих бедах, то хотя бы в этой отдельной безысходной ситуации! В беспричинно накатившей на меня одной шальной волной ярости я рванул к окну и распахнул его, вспугнув птицу. Я тоскливо смотрел вслед улетающей прочь малиновке. Пока она деловито скакала по наружному подоконнику, у меня была пародия на собеседника. Еще одна живая душа в этой неординарной клетке, обставленной под номер в дорогом отеле.       Подоконник…       Держась обеими руками за согретую солнцем оконную раму, я медленно влез на подоконник. До земли было не близко, но как ни старался, я не мог понять, на каком же этаже нахожусь. По обе стороны от моего окна тянулись рядком другим внешние подоконники. Больше додумав, чем вспомнив, где примерно могла находиться гостиная, в которой я впервые беседовал с Серым Ферзем, я перевернулся лицом к комнате и шагнул на теперь уже левый для меня подоконник. Металл прогнулся под моим весом с глухим скрипом. Передо мною было окно, определенно ведущее не в мою комнату, что бесконечно радовало и вселяло надежду. Но за стеклом царила беспроглядная тьма. Казалось, я смотрел в пустоту, чернее и глубже самого космоса. Она приковывала взгляд, затягивала сознание, призывая его оставить тело и позволить ему упасть на землю. Потребовались нечеловеческие усилия, чтобы просто закрыть глаза и начать продвигаться дальше. На соседнем подоконнике тьма все еще шептала мне на ухо деструктивные призывы, но не слушать ее тихий журчащий голос мне было заметно легче. За новым оконным стеклом блестела полированная деревянная мебель, занимающая коморку буквально до самого потолка. Я не знал, как открыть окно, чтобы хотя бы попытаться пробиться через все эти стулья и кресла до двери, так что ступил влево снова. На этот раз стекло отделяло меня от светлой и просторной кухни. На плите в кастрюле что-то варилось, но красноволосая красавица Кастра стояла к ней спиной, нарезая овощи на столе напротив. Я постучал в стекло, но девушка не обернулась. Я постучал снова, однако чем больше сил я прикладывал, тем тише становился звук. Решив, что чем тише ударю, тем громче будет, я щелкнул пальцем по стеклу, но, кажется, это так не работает: звуки пропали совсем.       Боже… я так редко к тебе обращаюсь — и, вероятно, лишь тогда, когда попадаю в субъективно безвыходные положения, но сейчас мне очень сильно требуется твоя помощь!       Не веря, что моя молитва дойдет до Небес в ближайшее время, я переступил на следующий подоконник, но мои ладони вместо того, чтобы упереться в очередное оконное стекло, безуспешно попытались схватиться за воздух. Я отшатнулся назад, тщетно силясь восстановить равновесие, но край металлического подоконника прогнулся под моими ногами, и я начал нападать. В мгновение, когда опора исчезла у меня из-под ног и я навзничь устремился к земле, мои глаза уперлись в небо, насыщенно синее с пушистыми перьями белоснежных облаков. Я безропотно ждал, когда ударюсь спиной о землю, переломаюсь или снова умру, возможно, даже окончательно, но время как-будто бы остановилось, и чья-то надежная теплая рука схватила мое запястье. Стоя на внутреннем подоконнике, Серый Ферзь удерживал меня от падения, неизменно улыбаясь. Ветер развивал его волосы и белую рубашку, неопрятно заправленную в брюки.       — Ну ты даешь, — восхитился он, словно я на его глаза проделал сложнейший цирковой трюк, и аккуратно затащил меня в гостиную.       Спустившись с внутреннего подоконника, я на ватных ногах дошел до ближайшего дивана и упал в объятия диванных подушек.       — Почему ты просто не воспользовался часами?       — Часами?.. — оторвал я голову от дивана.       — Красная кнопка на корпусе часов сзади. Кастра не рассказала тебе?       Я смотрел на Серого Ферзя, не мигая. Черт. Возьми. Красная. Кнопка. На корпусе часов! Кипящая внутри ярость активно раздавала моей логике тумаки. Я мог заблудиться или разбиться, а всего-то надо было нажать долбанную кнопку на часах, которые все время стояли в моей комнате! Вот, что делал коридор! Вот, почему он возвращал меня в комнату — чтобы я, идиот, нажал красную кнопку! Осознание этого родило в моем сознании вопрос:       — Этот дом заботиться о тех, кто здесь находится?       Серый Ферзь смекнул, что надоумило меня на эту светлую мысль, и ободряюще улыбнулся, закрывая окно.       — Поместье заботиться только о тех его посетителях, кто является частью семьи. А ты — ее часть. Так что тебе следует лишь научиться прислушиваться к шепоту этого дома. Кстати, отлично выглядишь! — всплеснул руками он, явно делая комплимент больше Даниэлю, чем мне — его удавшемуся эксперименту. Но мне было достаточно и этого. — Наверное, ты хочешь есть?       — Не то слово, — признался я.       — Не проблема: Кастра быстро приготовит для тебя что угодно. Но после того, как ты насытишься, нам надо будет приступить к делам…       — К делам?.. — напряженно повторил я, садясь на диван по-человечески.       — Этот юноша, Артем. Он не отвечает толком на наши вопросы, а использовать методы извлечения необходимой нам информации не хотелось бы: все-таки любое воздействие сиквельской силы на человека чревато хоть какими-то негативными последствиями. Поэтому я бы хотел попросить тебя поговорить с ним.       — Хорошо. Я и сам хочу очень многое у него узнать.