Ахроматопсия

Гермиона не помнит, как они с Роном добираются до дома. Мысленно она цепляется за него зубами, ногтями, спутанными волосами и отчаянными криками, на деле же — лишь крепко держит Рона под руку и зажмуривается. Когда ноги касаются твёрдой земли после совместной аппарации, Гермиона тут же хватается за близлежащую скамейку двумя руками и всячески пытается перевести дух. Тошнота накатывает откуда-то снизу, заставляя горло сжиматься в болезненных спазмах и делать крупные рваные вздохи. Не помогает. Не помогает. Ничего, чёрт возьми, не помогает! — Мерлин, я где-то накосячил с аппарацией? — обеспокоенно спрашивает Рон, удерживая Гермиону от падения. — Нет, — отрезает Гермиона и вымученно, лживо улыбается. — Ирландский виски всё-таки был лишним… Рон только издаёт какой-то неопределённый смешок, передёргивая плечами. Уже через десять минут на свежем — ядовитом — воздухе Гермионе кажется, будто ей становится легче. Крепче обхватывая Рона за талию, Гермиона в инстинктивном порыве прижимается к мужу всем телом, когда они вместе перешагивают порог квартиры. — Соскучилась? — тихо шепчет Рон, приседая перед Гермионой на корточки и стаскивая с неё жмущие туфли на шпильке.  Его руки скользят по щиколоткам, поднимаются выше, под юбку, и, как будто спрашивая разрешения, останавливаются где-то на бёдрах. Гермионе хочется отстраниться и позорно сбежать прямо сейчас, но горячее, жгущее тепло уже начинает разливаться по телу, едким узлом завязываясь внутри живота и трепыхаясь под рёбрами.  Гермионе искренне хочется оставить сегодняшний день позади и — заткнись, Грейнджер — вообще больше никогда его не вспоминать. Ей удивительно сильно хочется забыться в этих обжигающих и дарящих спокойствие прикосновениях. Отдаться и забрать взамен лишь глоток воздуха.  Один глоток.  Рон всегда обращается с ней, как с фарфоровой куклой, — боится сделать или сказать что-то не так, и до поры до времени Гермиону это устраивает. Сейчас же ей до безумия дико хочется засунуть эту осторожность куда подальше вместе со всем, что произошло за последние несколько часов. Но Гермиона Грейнджер сдерживается, сдерживается из последних сил, и тихо изредка стонет, не переставая целовать Рона в губы и аккуратно проникая своим языком в его рот как можно глубже. Гермиона вытягивает из Рона всю душу и искренне верит, что в ответ отдаёт ему свою, когда с хриплым стоном кончает сразу после мужа. Они оба обессилено откидываются на подушки, продолжая самозабвенно целоваться до тех пор, пока глаза не начинают слипаться. Рон утыкается Гермионе в шею, что-то неразборчиво шепчет и засыпает. «Какого черта ты делаешь...» Гермиона Грейнджер несколько минут смотрит на потолок, упорно пытаясь там что-то разглядеть и подавить в себе подступающую к горлу тошноту. Когда абсолютно ничерта не выходит, она аккуратно высвобождается из объятий Рона, спускает ноги с кровати и с тихим шелестом идёт в ванную.  Грейнджер даже не пытается вытереть до омерзения солёные слезы, которые льются из глаз, застывая где-то на щеках. Механическими движениями Гермиона затягивает собственные волосы в тугой хвост, наливает в стакан воды из-под крана и, замирая в нерешительности лишь на секунду, встаёт на колени возле унитаза. «Ты знаешь, что делать, Грейнджер», — слышится голос в голове, и Гермиона послушно выполняет его инструкцию. Делая крупные глотки из стакана и мимоходом борясь со спазмами в горле, Гермиона Грейнджер вместе с водой проглатывает ненужные никому мысли и свои до липкости мерзкие желания. Когда во рту становится горько, Гермиона послушно пропускает внутрь два пальца: средний и указательный. Продвигаясь ими глубже и склоняясь ниже, она нащупывает в собственном горле корешок языка и уже особо ни о чём старается не думать. Нажать — и всё пройдёт. Нажать — и всё исчезнет. Нажать — и станет легче. Нажать. Ирландский виски был лишним, детка? 

* * *

Уходя на работу в семь часов, Рон на ходу и скорее на автоматизме говорит Гермионе, что по утрам она особенно красива — Грейнджер лишь усмехается про себя и думает о том, что большей чуши она в жизни уж точно не слышала. Красные глаза из-за лопнувших сосудов, вереница мелких сине-фиолетовых точек вокруг глаз, растрёпанные грязные волосы и саднящее горло, будто раздираемое когтями обезумевшей уличной кошки. Истинная натуральная «красота». Чушь собачья. Гермиона почти опаздывает на работу из-за долгих и не приносящих результатов попыток привести себя в порядок. Отмечаясь в журнале прибытия и рассеянно отвечая на все вопросы собственных помощников и пациентов, она буквально с облегчением вваливается в лабораторию, быстро закрывая за собой дверь и надеясь отрезать себя этим действием от окружающего мира. За спиной раздаётся всегда неутихающе весёлый голос Сицилии Вайрти: — Гермиона, у нас гости, — Мерлин, пожалуйста, нет… — Когда я вчера отправляла сову мистеру Блэку, я и не думала, что он так серьёзно отнесётся к ситуации и будет ждать меня возле кабинета с самого утра. Грейнджер впивается длинными ногтями в собственные ладони и думает, что когда-нибудь таким образом она точно их сломает. Хотя… о ногтях Гермиона, если честно, не думает вообще. Действительно, какие к чертям ногти? Она поворачивается медленно — чересчур медленно — и старается держать лицо, чтобы ничего не выдало её волнения. — Привет, детка, — весело произносит Сириус. — А мы тут уже опробовали некоторые зелья, пока ждали тебя и даже некоторые целебные заклинания, — усмешка на губах Сириуса Блэка ядом в виде воспоминаний расползается по венам. — Доброе утро, миссис Вайрти, Сириус, — Гермиона кивает им обоим по очереди, приказывая своему внутреннему голосу немедленно заткнуться. — И как успехи? — Статическая норма, без видимых физических отклонений, — небрежно кидает Сицилия и кивает на стул рядом с собой. Гермиона не заставляет себя долго ждать и быстро садится, попутно беря с собственного рабочего стола блокнот для записей. В этот момент они мимолётно переглядываются с Сицилией, и Гермиона задаёт той немой вопрос: «Думаете?». Миссис Вайрти утвердительно кивает, как бы говоря: «Уверена». Спорить не приходится, потому что сейчас в этом совершенно точно нет никакого смысла. — Едем дальше, мистер Блэк. Что вы увидели или почувствовали, когда вынырнули из Арки Смерти? Сицилия поправляет очки на собственном лице и тут же превращается в человека, которого Гермиона так привыкла видеть, — человека, который от самого начала и до победного конца предан своей работе. — Яркий свет в конце тоннеля, — пытается пошутить Сириус. — На самом деле, я действительно увидел ослепляющий свет, а затем сразу же темноту. То же самое было, как только меня затянуло в эту дрянь, — он морщится. Гермиона сосредоточенно кивает и отмечает кое-что в блокноте, миссис Вайрти же делает неопределённый жест руками и прокручивает на пальце обручальное кольцо. — Как дела обстояли со зрением, пока вы находились в самой Арке? — Всё было, как и здесь, чёрно-белое. Я, если честно, привык видеть мир в таком цвете: несколько лет назад я провёл в анимагической форме собаки почти год, — Сириус усмехается. — Но в обличии человека это… — он прерывается, чтобы подобрать нужное слово, и тут же понимает, что не может полноценно совладать со своими мыслями. — Сложно, — заканчивает за него Гермиона. Сириус благодарно кивает и чуть отворачивается в сторону, как будто пытается укрыться от дальнейших расспросов. Грейнджер кусает и без того истерзанные губы, подавляя в себе искреннее желание закончить этот допрос прямо сейчас. Она отчётливо видит, что всё тело Сириуса буквально кричит: он не хочет находиться в стенах лечебницы и не хочет находиться вообще где-либо. — Правильно ли я понимаю вас, мистер Блэк? Находясь в Арке Смерти, вы не отличали цвета друг от друга, подразделяя их лишь на чёрное и белое? Сириус утвердительно кивает, а Гермиона делает усталый и какой-то жалобный вздох. Переводя взгляд на миссис Вайрти, она практически сразу же понимает, к чему клонит целительница, и легче от полного осознания ситуации, которое острым и холодным льдом врезается в сознание, не становится. Хочется застонать и проклясть всех вокруг. — Гермиона, на минуточку, — тон миссис Вайрти невольно заставляет поёжиться и не предвещает ничего хорошего. Они обе выходят за дверь и впиваются друг в друга понимающим взглядом, в котором чётко читаются удивление, полная растерянность и абсолютное неведение насчёт того, что делать дальше. В глазах Гермионы Грейнджер плещется ни с чем не сравнимое бездонное отчаяние, которое не получается ни заглушить, ни откинуть, ни выкинуть, ни забыть. — Ты же понимаешь, что это… — Психосоматика, да? — прерывает её Грейнджер под одобрительный кивок. — Я подумала об этом ещё вчера, но не была уверена точно, — Гермиона поджимает губы и отводит глаза в сторону. Сицилия порывисто вздыхает и берёт её за руку, начиная успокаивающе поглаживать пальцами тыльную сторону ладони. — Он зацепился за прошлое, за то, как видел и чувствовал себя в Арке, и не хочет оттуда вылезать, — на этих словах Гермиона отчаянно хочет вырвать собственную ладонь из её рук, потому что уже понимает, к чему клонит целительница, но миссис Вайрти удерживает её силой. — Он сам не хочет, Гермиона, ты чего как маленькая? Я должна буду сегодня написать полный отчёт о проделанной работе и заключение, по которому мы, конкретно мы с тобой, помочь мистеру Блэку ничем не можем. Мы должны отправить его этажом выше… — В психиатрию? — зло шипит Гермиона и всё-таки вырывает свою ладонь из цепких рук. — Да почему сразу в психиатрию! — вскидывается целительница. — Мне надо тебе сейчас объяснять, как первокурснице, что этот сексуальный аристократ полностью здоров вот здесь, — Сицилия показывает на глаза. Гермиона тут же стучит двумя пальцами по виску: — И не очень здоров вот здесь, вы это хотите сказать? По телу медленно разливается злость, которая, сметая всё на своём пути, топит остатки здравого смысла во вчерашнем ирландском виски. К горлу опять подступает тошнота, сердце начинает трепыхаться и сдавливать грудную клетку, лёгкие отказываются нормально воспринимать поступающий кислород, а в голове из угла в угол носятся непристойные ругательства вперемешку с Непростительными. Гермиона отворачивается в сторону и быстро утирает рукавом хлопковой блузки подступившие слёзы, когда представляет реакцию Сириуса Блэка на информацию, которую им обеим сейчас придётся ему сообщить. Детка, ты считаешь меня психом? Нет! — Сицилия, — жалобно шепчет Грейнджер, впервые называя миссис Вайрти по имени. — Прошу, пожалуйста, будь благоразумна… он не выдержит ещё и этого. Я никогда ни о чём тебя не просила, но, умоляю, не надо. Миссис Вайрти недоуменно смотрит на Гермиону и слегка нахмуривается, когда начинает понимать, почему поведение Грейнджер сейчас больше походит на цирк. — Я разберусь, сама помогу ему, — будто в бреду шепчет Гермиона. — Я возьму на себя всю ответственность, только не… они, — она неопределённо запрокидывает голову наверх. Сицилия Вайрти достаточно давно живёт на этом свете, чтобы отчётливо понимать истинную цену подобным словам. Чтобы говорить такое, нужно быть полностью уверенной и готовой к тому, что ничего не получится. Нужно быть абсолютно уверенной и совершенно точно готовой к тому, что всё вокруг может окончательно рухнуть, а тебе придётся немножко задержаться на этих дымящихся развалинах. Прочно остаться стоять на ногах и объяснить всем вокруг, а, главное, самой себе, в какой момент что-то пошло не так и какой чёрт тебя вообще дёрнул окунуться в это вязкое болото. — Сколько времени тебе нужно? — Я не знаю, — растерянно отвечает Гермиона. — Месяц. Я даю тебе месяц, — миссис Вайрти устало вздыхает и, закатывая рукава белого халата, продолжает: — Если через месяц ничего не изменится, я перенаправлю мистера Блэка, куда положено. Мы услышали друг друга? Гермиона Грейнджер послушно, слишком резко начинает кивать и порывисто обнимает Сицилию, крепко стискивая ту в объятиях. Главная целительница охает от неожиданности и упорно пытается вспомнить, когда это всё успело скатиться в такую законченную фамильярность. — Спасибо, — тихо шепчет Гермиона и где-то внутри счастливо улыбается, чувствуя, как горький победный триумф разливается по венам. Когда силуэт миссис Вайрти уже исчезает за поворотом, Грейнджер устало закрывает глаза, ещё даже не до конца понимая, на что она только что подписалась. Остаётся лишь толкнуть эту чёртову белую дверь в лабораторию и зайти внутрь. Просто зайти, улыбнуться и приступить к работе, к поиску информации, к очередной головной боли. Решилась — делай. Открой чёртову дверь, Грейнджер. — Привет ещё раз, детка, — весело выговаривает Сириус и медленно поворачивается к ней на стуле. — Ну, что там со мной? Гермиона в нерешительности замирает на пороге и переминается с одной ноги на другую. Она наклоняет голову в сторону и, кусая губы, смотрит на Сириуса исподлобья, всячески пытаясь не заглядывать тому в глаза. Безбрежная тишина в комнате закручивается в тугую воронку в районе потолка и начинает сдавливать виски по бокам. Гермиона морщится и поднимает взгляд — Сириус по-прежнему где-то находит силы для улыбки. Блэк вальяжно сидит на стуле с расслабленной спиной и совершенно бесстрастным лицом, вся его поза пронзительно кричит о том, что именно Сириус абсолютно точно и именно сейчас полностью контролирует ситуацию и в любой момент может повернуть её так, как пожелает. Гермионе нестерпимо хочется подойти к нему и стиснусь в самых крепких объятиях, какие только можно себе представить. Ей хочется уткнуться Сириусу в шею и больше никогда в жизни — никогда, слышите? — не терять его из виду. Не выпускать из рук и… — Иди сюда, детка, — охрипшим голосом шепчет Сириус. Гермиона послушно делает первый безвозвратный шаг. — Иди, чего ты там стоишь, иди сюда… Голос Сириуса похож на завлекающий шёпот сирен, которые топят ничего не подозревающих моряков целыми тысячами в бездонных океанах. Гермиона стоит на берегу и единственное, чего ей сейчас отчаянно и по-настоящему хочется, — это утопиться. Грейнджер быстро преодолевает расстояние между ними и падает, обрушивается лавиной, к нему в объятия. Сириус крепко прижимает Гермиону к себе и медленно проходится ладонями по её спине, успокаивая, убаюкивая и даря надежду на то, что он больше никуда не исчезнет и никуда не денется, что всегда будет рядом, здесь, в этой комнате, в этой жизни и в её душе. Гермиона сжимает кулаки и слегка ударяет Сириуса в плечо, зажмуриваясь ещё сильнее. — Я думала, что ты умер! Думала, что больше никогда тебя не увижу, — по бархатным щекам катятся уже крупные блестящие слёзы, и Гермиона даже не пытается их сдержать. Тише, детка… Тише.