Ахроматопсия

Вокруг шеи Гермионы Грейнджер медленно затягивается шерстяная колючая нитка. Ей кажется, что ещё буквально тридцать секунд — и она задохнётся прямо здесь, прямо сейчас, в аккуратных руках Сириуса Блэка. В комнате становится нестерпимо жарко, и Гермиона чувствует, как её собственные колени начинают прилипать к кожаному креслу, на котором сидит Сириус. Он прижимает Гермиону к себе и держит — крепко держит — рядом, не позволяя той вздохнуть, выдохнуть или подумать. А ей и не особо хочется. Последнее, чего сейчас хочется Гермионе, — это думать. Думать о том, что будет через пять минут, завтра, через неделю или год. Думать о том, что она никогда, действительно никогда, в жизни не обнимала так своего мужа — и совершенно не потому, что не было повода, а потому что просто — не хотелось. Гермионе Грейнджер никогда в жизни не хотелось впиваться ногтями и зубами в другого человека, вгрызаться в его кожу, делать всё возможное, лишь бы только не отпускать. Лишь бы только быть рядом. Чувствовать, как по его белым губам змейкой расползается ядовитая и такая родная горькая усмешка. Чувствовать, как он в полнейшем бреду шепчет тебе слова, из которых нельзя абсолютно ничего разобрать. Чувствовать, как его руки скользят по твоей спине, сжимают, присваивают, делают больно и оставляют синяки. Чувствовать, как выдираются длинные вьющиеся волосы, когда он слишком грубо тянет их вниз. Чувствовать — всеми расколотыми частями души чувствовать — как он физически ломается вдоль хребта, когда ты отстраняешься больше, чем на миллиметр. Чувствовать — и запретно желать большего. Запретно, Грейнджер. Повторить? Повторять не приходится. Гермиона нехотя отстраняется и, буквально сползая с кресла, делает два шага назад. Она смотрит на Сириуса затравленным взглядом, в котором отчётливо можно прочитать эту осточертевшую всем вокруг, а, главное, ей самой фразу: «Я Гермиона Грейнджер, и я живу по правилам». — Ты выросла, стала ещё красивее, — с кривой усмешкой на губах произносит Сириус. Его руки сжимаются в кулаки и, не найдя другого применения, скрещиваются на груди, будто защищаясь. — А ты не изменился, — шепчет Гермиона и садится напротив. — Если только ослеп на оба глаза. Больно. Слышать это от Сириуса животрепещуще больно — даже больнее, чем «Круцио» Беллатрисы Лейстрендж. Сердце Гермионы делает пару нервных ударов, а потом практически останавливается — перед тем, как сделать смертельное, но точно не последнее в этой жизни, сальто. Гермионе Грейнджер до скрежета зубов хочется сделать хоть что-нибудь: помочь, успокоить, найти решение проблемы, перевернуть все известные человечеству библиотеки и, победно за что-то ухватившись, прокричать во весь голос: «Нашла!» Но ты ни черта не нашла. — Это тяжело — не видеть цвета? Сириус издаёт какой-то нервный смешок, и Гермионе кажется, будто она несусветная дура: вместо того, чтобы успокоить, она бьёт посильнее в клочок скручивающихся нервов, проклиная себя на чём свет стоит. Блэк неподвижно сидит и разглядывает её лицо, изредка улыбается каким-то своим мыслям и не торопится с ответом, но всё же произносит: — Тяжело не различать румянец на твоих щеках, детка, всё остальное может катиться в задницу к Волан-де-Морту, — он порывисто встаёт со стула. — Какого цвета на тебе платье? Вот так просто. Без объявлений о том, что на город идёт торнадо, и скоро от него останутся лишь одни щепки, мир Гермионы Грейнджер рушится в одночасье лишь от одной фразы Сириуса Блэка. Простые слова, от которых хочется уйти под воду и — топить себя снова и снова. Топить, топить, топить. Не пытаться выбраться, не звать на помощь, не барахтаться и не дёргать ногами. Просто топить — молча и с огромным удовольствием. С удовольствием топить себя в Сириусе Блэке. — Голубое, — Гермионе хочется добавить «как твои глаза», но она вовремя закрывает собственный рот на замок. — Наверное, небо сейчас тоже голубое, — Сириус криво и вымучено улыбается. — Наверное, — тихо отвечает Гермиона и моментально умолкает. «Наверное», потому что Гермионе Грейнджер наплевать, какого сейчас цвета это чёртово небо. Наплевать, пойдёт сегодня дождь или будет светить солнце, убьют кого-то за этими стенами или позовут замуж, провалится весь этот мир пропадом или будет цвести и процветать. «Наверное», потому что Гермионе Грейнджер больно — нестерпимо и до хриплых стонов больно от осознания очевидных вещей: всё, что было построено в её жизни после смерти Сириуса Блэка, сейчас держалось на вязких болотных соплях, грозясь развалиться в любую секунду. Грозясь развалиться в эту секунду. — Почему не взяла фамилию мужа? — голос Сириуса пропитан самоуверенной усмешкой, которая сейчас покоится на его губах, и хранится в бесстыдном взгляде, которым он на неё смотрит. Для них обоих ответ на этот вопрос очевиден, только лишь с одной разницей: Сириус может легко произнести это вслух, а Гермиона хочет затолкать свои мысли на этот счёт куда подальше и никогда больше оттуда не доставать. Ведь она спрашивала себя об этом сразу, как только вышла замуж за Рона, и спрашивала ещё задолго и много раз до этого. Гермиона Грейнджер тысячу раз спрашивала себя об этом — и никогда не отвечала правду. До этого — никогда. — Потому что всегда хотела носить твою. Тяжело ли об этом говорить вслух? Гермиона Грейнджер не имеет ни малейшего понятия. Тяжело думать о том, что будет дальше, тяжело заставлять себя открывать рот и с ровной интонацией произносить всё это, тяжело признаваться самой себе в том, что ты — круглая дура, но говорить об этом вслух… Нет, говорить об этом — не сложно. Сириус Блэк криво усмехается, подходит ближе и, придвигая к Гермионе то самое кожаное кресло, садится на него, крепко зажимая в плен её ноги своими. Он изучающе и не отрываясь смотрит на неё, будто пытаясь что-то разглядеть, найти, увидеть, прочесть. Сириус заглядывает прямо в глаза и улыбается, снова улыбается, проводя пальцами по щекам Гермионы в таком родном и дарящем тепло жесте. — Не расстраивай пожилого мужчину: скажи, что быстро меня забыла. Гермионе хочется послать его к черту и рассказать, насколько действительно «быстро» она его забыла. Сколько времени провела, скрывая своё истинное состояние за зельями и косметическими чарами, сколько ночей накладывала на полог кровати заглушающее и кричала — неистово кричала — в голос, сколько раз уходила поздно вечером не в библиотеку, а в Запретный лес, и бежала — бежала куда глаза глядят и от самой себя. Гермионе хочется послать его к черту и рассказать, что забыть его она так и не смогла. — И вот она сперва много плакала, а потом стала злая*, — Гермиона искренне удивляется тому, какая ядовитая усмешка скользит в её собственном голосе. — Булгаков, — Сириус усмехается. — Булгаков. Гермиона закрывает глаза и вспоминает, как Сириус Блэк читал ей «Мастер и Маргарита» в час ночи, пока она заваривала кофе им обоим, стараясь не шуметь и делать всё как можно быстрее, чтобы поскорее выпить его, а затем уйти наверх, в его спальню, и не выходить оттуда до самого утра. Плотно задёрнуть шторы, позволить Сириусу ловко наложить парочку заклинаний, а затем раствориться — под его губами, руками, под ним самим. Раствориться, захлебнуться от любви и, посылая всё к черту, заснуть в его жадных объятиях. Ты замужем, Грейнджер, помнишь? Гермиона Грейнджер помнит это всегда, но сейчас даже задумываться об этом не хочет. — Моя маленькая злая детка, — тихо шепчет Сириус. Он пальцами оглаживает её колени, и в этот момент они оба понимают, кому по-настоящему принадлежат душа и тело Гермионы Грейнджер. Пальцы Сириуса двигаются выше, надавливая на бёдра и заставляя Гермиону моментально подчиниться — слегка развести ноги, а затем ужаснуться от того, что происходит. А главное — ужаснуться от того, что это происходит с её разрешения. Сириус ладонями оглаживает внутреннюю часть её бёдер, даже не пытаясь потянуться или устремиться выше. Гермиона закрывает глаза и начинает издавать рваные возбуждённые звуки, плохо осознавая, что именно сейчас происходит. По телу дрожью разливаются тепловые волны, резким ударом тока принося вместе с собой полное нежелание отстраняться и куда-то бежать. Гермионе не хочется больше думать и отсюда выходить — ей хочется навечно приклеить себя к Сириусу Блэку и его бессовестным рукам. — Ты любишь своего мужа, детка? — Сириус убирает свои руки и отстраняется так же резко, как и задаёт этот вопрос. Подавляя в себе стон разочарования, Гермиона быстро открывает глаза, несколько минут ошарашенно моргая. Сириус всё также сидит напротив и сосредоточенно смотрит на неё, ждёт ответа на заданный вопрос и не намеревается что-либо делать дальше. Гермиона некоторое время пытается понять, почему Сириус отстранился так резко, и только потом, когда заглядывает тому прямо в глаза, чётко осознаёт: он и не собирался продолжать. Поздравляю, Грейнджер, ты только что прошла проверку — проверку на прежнюю принадлежность Сириусу Блэку. Хочется бежать отсюда. Бежать и гореть заживо от стыда, медленно разливающегося по телу. Гермиона открывает и снова закрывает рот, не находя слов для того, чтобы что-то сказать. Ей кажется, будто её только что ударили под дых, а затем сбежали и оставили на месте задыхаться. Задыхаться от боли, задыхаться от собственной глупости и беспечности, задыхаться от любви. Задыхаться от того, что ты его не дождалась. — Хотя ты вышла за него замуж, и мой вопрос, наверное, не имеет сейчас никакого смысла, — Сириус резко вскакивает со стула и снова подходит к окну, смотря, на первый взгляд, куда-то вдаль, а на деле — глубоко уходя в собственные размышления. Гермиона понимает, что молчит уже очень долго — настолько долго, что за всё это время Сириус уже успел истолковать это молчание по-своему и совсем не так, как ей бы того хотелось. Гермиона Грейнджер, скребя ладони собственными ногтями, искренне не понимает, как ему могло прийти такое в голову и как он смог вообще допустить мысль о том, что она… Предала его? Разве это не так? Не так! Гермиона в считаные секунды преодолевает расстояние между ними. — Я никогда и никого в жизни не любила, кроме тебя, — она обнимает Сириуса со спины, утыкаясь в него лбом и порывисто вздыхая. — Потому что, как оказалось, любить — это самое больное, что я пробовала в своей жизни. Круциатус от твоей сестрёнки и в подмётки не годится. На этих словах Блэк оборачивается с застывшим в глазах ужасом, он обхватывает Гермиону за талию и рукой хватает её за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. Гермиона подчиняется и затравленно поднимает взгляд. — Эта сука тебя… — вопрос застывает у Сириуса на губах, и Гермиона буквально чувствует беспорядочную волну злости, которая истекает у него изнутри, вспениваясь и истерично шипя. — Это неважно, — отрезает Гермиона, отводя взгляд. — Я вообще не собиралась поднимать эту тему. — Что значит не важ… — Гермиона качает головой и опускает свою ладонь Сириусу на губы, заставляя его замолчать. — Я хотела сказать, что тогда, когда Рон предложил мне выйти за него замуж, я чётко для себя решила, что проще в этой жизни — это когда тебя любят, а не ты. Понимаешь? Это проще, Сириус, проще… Голос Гермионы предательски хрипит, и она ловит себя на мысли, что хочет расплакаться прямо сейчас, но Сириус не даёт этого сделать и заключает её лицо в свои ладони, жадно рассматривая и с частой периодичностью сглатывая подкатывающий к горлу ком. Сириус Блэк смотрит в лицо Гермионы Грейнджер — и не может наглядеться. Не может забыть, вычеркнуть, перечеркнуть и даже просто оставить в покое. Не может перешагнуть, пожелать всего доброго и безвозвратно уйти не прощаясь. Да и не хочет. — Моя маленькая детка… Шёпот Сириуса Блэка обволакивает Гермиону с ног до головы витиеватой прочной паутиной, не позволяя даже пошевелиться. Сириус ещё больше и ещё нахальнее усмехается, когда чувствует своё превосходство на ней, чувствует, что может контролировать её: заставить самой его жадно поцеловать, убежать отсюда на край света, держа его за руку, снять с себя всю одежду и позволить ему понаставить отметок на теле, которое принадлежит по праву только одному человеку — Сириусу, чёрт возьми, Блэку. И больше никому. И Гермиона плавится — терпким жёлтым воском растекается в его руках, обжигая и обжигаясь, даря новые, ещё неизведанные ощущения и заставляя помнить: это явь, а не выдумка. Не иллюзия, не чья-то фантазия, не шутка и не насмешка. Это реальность, которая давит, заставляя выгибаться истерической дугой. Это реальность, которая не терпит отлагательств и возражений. Это реальность, которая серьёзно болит. Это реальность, в которой, как в беспорядочном тумане, слышится: — Я люблю тебя. Люблю… Люблю.