Глава восьмая.
6 апреля 2018 г., 17:00
Иваизуми потерялся во времени, не зная, ни какой сегодня день недели, ни какое число. Все его дни слились в одно сплошное марево, из которого удавалось выбраться на жалкие минуты. Его накачивали какой-то дрянью, подсоединяли бесчисленные провода, трубки, погружали в резервуары с водой, лишая воздуха и наблюдая за попытками выбраться из стеклянной капсулы. В редкие мгновения ясности сознания рядом всегда оказывался его новый доктор, раздражающий не только своим внешним видом, но и манерой речи.
— Нужно плотнее застегнуть ремни, наш счастливчик пришел в сознание, — Иваизуми посмотрел на свои запястья, стянутые ремнями, и на пробу подергал руками, вызвав у доктора смех. — Тише-тише, не буянь.
— Что вы со мной делаете? — брюнет осматривал лабораторию, и вроде бы он здесь впервые, но все выглядит так знакомо, что начинает болеть голова.
— Десятый день мы с вами тесно общаемся, а вопросы все одни и те же. Я так скоро заскучаю, — доктор неприятно улыбнулся, склоняя голову набок и смотря в глаза, будто в душу влезть хотел. — Лечим мы вас, Иваизуми-сан, лечим.
— Где Куроо? Он мой лечащий врач, — казалось, Хаджиме знал наперед все ответы, но продолжал спрашивать, лишь так восстанавливая прошедшие дни. Пробелы заполнялись неприятными воспоминаниями.
— Заинтересованный врач — некомпетентный врач, — весело сказал мужчина, отходя от кресла, к которому был пристегнут пациент, и проверил приборную панель, скользя по клавишам тонкими пальцами.
— Почему мне не дают увидеться с Ойкавой? Хочу его увидеть, — брюнет завертел головой, пытаясь избавиться от проводов, оплетающих его голову.
— Иваизуми-сан, мы лечим вас от маниакальной зависимости. И виновник вашего недуга не кто иной, как Ойкава Тоору, — играя голосом, интонациями, мужчина довольно улыбался.
— Я на такое не подписывался. К черту ваше лечение, — Иваизуми забился на кресле, пытаясь освободиться, избавиться от мерзкого писка в голове, накатывающего волнами и постепенно усиливающегося.
— Разрешение на лечение подписано, не вами, вашими родителями. От источника проблем, от Ойкавы Тоору, мы вас изолировали, — приторно растягивая слова, врач будто пытался сильнее разозлить, и у него это отлично получалось.
— Идите нахер с вашим лечением! — Хаджиме яростнее заерзал на кресле, скрипя зубами и резко дергая головой.
— Тсукишима-кун, вколите нашему пациенту успокоительное. Что-то он сегодня слишком агрессивный, — насмешливый голос резал слух, Хаджиме хотел заткнуть этого урода, но кожаные ремни держали крепко, не позволяя вырваться.
— Если бы вы его не дразнили, Тэндо-сенсей, он бы не психовал, — в поле зрения попался высокий блондин в очках. Он достал из кармана стеклянный шприц, снимая колпачок и с бесстрастным выражением лица вводя иголку в одну из труб, подсоединенных к пациенту.
— Как это «не дразнить»? Он так забавно реагирует, — тихий смех прорвался через шум крови в ушах, Иваизуми начал постепенно оседать. Подействовал препарат, вновь превращая его в овощ. — Тем более, я должен подружиться с Хаджиме, у него больше всего шансов стать нашим сосудом.
— Вы так же говорили о Бокуто Котаро, — ирония легко угадывалась в чужих словах, Иваизуми нахмурился, рассматривая поправляющего очки парня.
— Вот с ним ошибочка вышла. Впускать в тело убийцы другого убийцу — не лучшая идея. Но какие мышцы, какая сила. Я был почти уверен, что Бокуто с легкостью перенесет морфогенную терапию и станет идеальным сосудом. Не сложилось, — мужчина покачал головой, разводя руки. — Ииии… нашим следующим счастливчиком становиииится…
Выдерживая паузу и размахивая руками, доктор указал пальцем на Иваизуми и торжественно проговорил:
— Иваизуми Хаджиме. Поаплодируем счастливчику.
Зазвучали аплодисменты, мужчина с энтузиазмом отбивал ладони, весело смотря на пациента, пока его не окликнул блондин, сообщив, что они могут начинать.
Рядом с Иваизуми всегда был санитар. Здоровый детина, сопровождающий пациента от палаты к лаборатории и обратно. Он же приносил еду, отводил в душ и постоянно стерег палату. Хаджиме не знал его имени, понятия не имел, как тот выглядит. Как бы он ни всматривался в лицо санитара, перед глазами все было размыто, в черных пятнах. И единственным четким образом за закрытыми веками был Ойкава, улыбающийся, хмурящийся, смеющийся, плачущий, сердящийся, сонный. Тоору скрашивал те часы или минуты, когда Иваизуми был в сознании. Он перебирал в памяти яркие мгновения их отношений, вспоминал, каковы на вкус губы парня, какова наощупь его кожа. Ладони помнили каждый изгиб желанного тела. Хаджиме в воздухе вычерчивал контуры, желая коснуться теплой кожи, бархатом щекочущей кончики пальцев. Он криво улыбался, будто наяву слыша смех Ойкавы. Он пропадал, всматриваясь в искрящиеся счастьем и неприкрытым обожанием глаза. Тоору был с ним, был рядом. Шептал неизменное «Ива-чан», притирался всем телом и чувственно постанывал на ухо. Ойкава стал наваждением, манией, сладкой пыткой. Иваизуми пропадал, падая в черную затягивающую бездну сумасшествия.
Иваизуми распахнул глаза, растерянно осматриваясь и начиная биться о стеклянную стену. Он был в ненавистной лаборатории, стерильная белизна резала глаза, не смотря на то, что он смотрел на нее через толщу воды. Его поместили в резервуар, наполненный жидкостью, позволяя дышать с помощью маски, от которой шли пластиковые трубки. Смирительная рубашка неприятно липла к телу и не позволяла содрать с лица многочисленные провода, не давала возможности разнести изнутри стеклянный купол. Паника накрывала с головой, сердце частило в груди, отбивая лихорадочный ритм. Все чувства обострились до предела, Хаджиме четко видел уже знакомых ему врачей, будто они были в паре сантиметрах от него, а не в соседней комнате, откуда через бронированные стекла открывался обзор на подопытного. Он слышал о чем они говорят, и отдельные слова болью впивались в подкорку. «Идеальный сосуд», «Слияние», «Наконец-то», «Вальридер».
Нужно было освободиться, сбежать, избавиться от накрывающей тьмы, медленно потекшей по венам. Острой болью прошило все тело, содрогающееся в тщетных попытках разорвать путы и выцарапать из грудины то черное, неприятное и липкое, окутывающее изнутри. Хаджиме дурел от выкручивающей наизнанку агонии, казалось, еще пару мгновений и голова разлетится на куски, но пытка продолжалась, выводя на новые уровни боли. Ему стало тесно в собственном теле, бредилось, что мышцы трещат, а кожа расползается, оголяя натянутые до предела нервы. Он ослеп. Сколько бы не силился посмотреть, что творится с собственным телом, перед глазами стояла беспросветная тьма. Страх щекотал позвонки, ссыпаясь к пояснице и взмывая вверх, цепкими когтями стягивая шею. Легкие не перекачивали более воздух, не получалось сделать вдох. Это усилило панику, подводя к отчаянию. Иваизуми успел подумать о том, что больше никогда не увидит Тоору. Тот расстроится, будет плакать. Отомстить, уничтожить, утопить в боли за Ойкаву, не за себя.
Мощный толчок. Иваизуми будто вытолкнули из собственного тела, избавили от агонии, выжигающей сознание, которое сейчас было поддернуто кровавым маревом. Вернулось зрение, Хаджиме смотрел на резервуар, в котором осталось его тело. Опутанное проводами, стянутое белой тканью, безжизненное. Он приподнял руку, смотря сквозь черный туман на пол, в метре от которого парил. Иваизуми снова слышал, чувствовал. Панику в чужих голосах, топот ног, крики. Обернувшись, он смотрел на своих мучителей, застывших у стекла. Небольшую комнату заполнила охрана с оружием. Бесполезно, смешно. Отомстить.
Стекло разлетелось на мелкие осколки, крики переплелись со звуками выстрелов. Пули прошивали насквозь, не причиняя боли. Иваизуми метался между людьми, с небывалой легкостью лишая жизни тех, кто втянул его в этот кошмар. Всего через пару минут лаборатория потонула в крови и человеческих ошметках, но этого было мало. Что-то клокотало внутри, требуя большего. Прорываясь через охрану и персонал, Хаджиме оставлял за собой кровавый след, перемещаясь из одного блока в другой. Посеяв панику, он какое-то время упивался открывшимся зрелищем, наблюдая за тем, как пациенты вырываются на свободу, наслаждаясь своим сумасшествием.
Кто-то успел вызвать военных, но это место уже было не спасти. Люди Меркоф выпустили нечто, носителем которого был Иваизуми. Не носителем, соучастником. Удовлетворение от этого затопляло сознание, единственное, что осталось от Иваизуми Хаджиме. Стоило лишь подумать, как от человека оставались лишь кровавые подтеки, такая сила пьянила. Как и возможность наказать каждого, кто не пускал его к Тоору, кто участвовал в псевдолечении, прикрывающем опыты. Он был не один, кому пришлось пройти через эксперименты, но он стал особенным. Не трогая пациентов, давая им свободу, Иваизуми выводил из строя технику, отрезая оставшийся персонал от окружающего мира. Отсюда уже никто не сбежит. Только некоторые насладятся свободой перед завершением кровавого шоу, а большинство хлебнет ужаса, подыхая от рук пациентов.
Перемещаясь быстро, бесшумно, Хаджиме наткнулся на одного из пациентов Куроо, поймавшего очередного несчастного. И он бы пронесся мимо, если бы не звучание родного голоса. Ушиджима кровавым дождем лег на пол, окатив парня, получившего свободу. Иваизуми смотрел и не до конца верил в то, что перед ним Ойкава. Его здесь не должно быть, только не сегодня, не сейчас.
— Ойкава? — казалось, что имя прозвучало лишь в сознании, но парень раскрыл глаза, смотря удивленно, опасливо.
Перед ним и правда был Тоору, его Тоору. Стало легко, гнев, ярость, что клокотали внутри и требовали отмщения, отступали. Хаджиме опустился на пол, покрываясь кожей, принимая очертания собственного тела, покоящегося в лаборатории. Он не знал, как это происходит, как он управляет этим, и не важно это было, если Ойкава здесь. Жаждущий прикосновений, требующий утешения. Безмолвно. А Иваизуми привык давать желаемое. Ему, ему одному. Ведь Иваизуми Хаджиме всегда существовал для Ойкавы Тоору.
