Плохой ген

      Приступ начался неожиданно. В десять вечера у ребёнка поднялась высокая температура, а к полуночи он уже лежал в страшном бреду. Озноб пронизывал всё тело и Акира не переставал дрожать. Воздух в комнате стал для него опаляющем ядом, а прикосновения рук — льдом. Маленький Учиха кусал бледные губы, беспокойно ворочался и пытался что-то сказать. Но от мучительной агонии горло окончательно онемело. Ребёнка приходилось постоянно придерживать на месте, он не оставлял попыток перевернутся на бок, из-за чего холодный компресс постоянно падал со лба. Глаза мальчишки оставались открытыми, однако он не понимал абсолютно ничего, что происходило вокруг него. Вокруг него шарились какие-то страшные бесплотные тени, постоянно прикасались и чего-то хотели. Акира всякий раз вздрагивал, как только чувствовал чьи-то руки, и сердце испугано замирало. А тревожное дыхание разрывало грудь. Мадара в очередной раз взял ребёнка за хрупкие плечи, вынуждая лечь обратно на спину. Сделать это становилось с каждой новой попыткой всё только сложнее. Мальчишка сопротивлялся изо всех сил. И до крови вцеплялся ногтями в плечи отца, ставшими для него тенью чужого. «Чего тебе нужно?» — Напугано мелькало в голове больного, но уже через секунду он не помнил собственных мыслей. — Ложись… — Гораздо тише, чем всегда сказал старший Учиха и на какое-то время его голос чудом смог угомонить ребёнка. Акира закрыл глаза, пылающие обжигающим огнём. Тяжело и недоверчиво вздохнул. Мадара вернул упавший компресс, положив его на горячий лоб. Из-за чего мальчишка болезненно вздрогнул, но не предпринял никаких попыток, чтобы огородить себя от этих мук. Показалось, что ребёнок обессилил, провалился в глухой не менее мучительный сон. И в тишине, повисшей так неожиданно, старший Учиха смог услышать приглушённый женский плач — Наоки не выдерживала. Но предпочитала давать волю чувствам в полном одиночестве. Мадара сглотнул, поправил сбившееся одеяло. Душу рвало на куски при одном лишь взгляде на побелевшего ребёнка. Его кожа выцвела всего за какие-то ничтожные полчаса и теперь была похож на бумагу. Мужчина не мог не бояться. Учиха ощущал всё тот же страшный и неизбежный Ад — то, чего он так страшился, пришло в его дом, минуя сотни других. Оно уже здесь, стоит рядом склоняясь над сыном и выжидая пока тот… «Нет!» — Мадара зажал руку в кулак и прикоснулся губ. Схватил ту самую пугающую мысль и вновь задушил её в себе. А она снова и снова возвращалась к нему, как бумеранг, как что-то неизменное и прикованное к его рукам. Ребёнок прекратил ворочаться. Лежал неподвижно, глубоко и медленно дышал. Дышал так, словно бы это уже было не столь нужно. На бледной коже уже отчётливей виднелись синевато-красные вены и крохотные капилляры, под глазами залегли тёмные тени. Он не поднимал горящих огнём век, и только мокрые ресницы слабо подрагивали. «Не сегодня, прошу не сегодня!» — Взмолился Мадара, прикасаясь губ руками, сцепленными в замок. Мужчина закрыл собственные глаза. Если бы Бог хотел отнять у него ребёнка, то мог бы сделать это, по крайней мере, быстро. Так, чтобы Акира ничего не успел почувствовать. Зачем эти адские пытки? А может он просто издевается над Мадарой и хочет сделать больней? Если бы Учиха был уверен, что Бог действительно существует, то он готов был ползать перед ним на коленях и умолять не мучить ребёнка, не забирать его на тот свет. Мадара открыл глаза. Сердце в груди замирало и наполнялось живым холодом, пронизывающим всё тело до самых костей, как ледяной осенний ветер. «Ещё дышит». — Понял мужчина, и рука сама собой потянулись к щеке больного, чтобы смахнуть опаляющую слезу. Слезу смешанную с кровью. На этот раз Акира даже не вздрогнул, хотя прикосновения по-прежнему казались ему невыносимо холодными, и от них перехватывало воздух, сводило лёгкие. — Больно … — Слабо прохрипел ребёнок, открыв чёрно-угольные глаза. Взгляд пустой, измученный не был направлен куда-то конкретно, но руками Акира из последних сил вцеплялся в кофту на своей груди, будто бы хотел из себя что-то вырвать. В чёрных глазах от ночного фонарика застывали тусклые блики и рыжеватый мягкий свет огонька лишь слегка притенял бледную, почти белую, кожу мальчишки, ненамного отличая его от мертвеца. Мадара сдвинул брови, почувствовав в горле подступающий горький ком. Мысли терялись, задыхались, глохли. И во всём мире для него больше ничего не существовало кроме этой маленькой комнатке и этой страшной жестокой минуты. Нет. Не минуты, а целой вечности. Ребёнок прерывисто вдохнул ядовитый клейкий воздух, тут же забивший все лёгкие и вызвавший необратимое острое желание кашлять. Тощие руки, высохшие за пару часов, взметнулись к бледным губам, закрыли рот. А когда кашель унялся, эти же самые ручонки без сил упали вдоль тела. Ещё пару секунд мальчишка не двигался, а потом почувствовал резкую тошноту. Чудом сумел сообразить, что нужно делать, перевернулся на бок, и его тут же вырвало на светлый коврик горячий тёмной вязкой кровью. Мадара вздрогнул, по телу промчался холод. А в глазах застыл ужас. «Нет. Эта кровь не из лёгких». — Понял старший Учиха. Сердце в груди успело громко ёкнуть, прежде чем провалилось куда-то в живот. Руки мужчины уже сами тянулись к ребёнку, чтобы попридержать его слабеющее тело. Жизнь в нём продолжала источаться и тлела подобно углям. На пару минут к Акире вернулась ясность и, кажется, температура резко поползла вниз. Но теперь он испуганно смотрел на тёмное пятно и не верил собственным глазам. Неужели это сделал он? Тело пробила новая дрожь. Он растерянно поежился в отцовских руках. Во рту действительно чувствовался горький привкус железа и соли. — Ничего. — Учиха привычно провёл по волосам ребёнка, но это больше не успокаивало Акиру. Да и собственные пальцы мужчины дрожали. — Хочу пить… — С трудом проговорил мальчишка, узнав перед собой Мадару. Отец больше не казался ему чёрной тенью чужого. И от того ребёнку почему-то захотелось плакать, однако жгучие слёзы застывали в его глазах как крохотные льдинки. Глава поселения поднял стакан с водой, помог Акире сделать пару глотков, после чего тот вновь закашлял, и на губах появилась кровь. «Нет-нет. Проклятие! — С диким отчаянием вспыхнуло в мыслях Мадары. — Только не это». Он тревожно стёр горячую кровь, его руки дрожали, дыхание замирало. Акира взглянул на отца, не понимая, что происходит. Ему захотелось лечь обратно и закрыть глаза. Хотелось, чтобы его отпустили, хотелось больше ничего не чувствовать. Он устал. Чёрно угольные мокрые от слёз ресницы дрогнули, и синеватые веки сомкнулись. — Эй! — Мадара немедленно встряхнул ребёнка, голос содрогнулся. — Посмотри на меня. — Притронулся к бледному холодному лицу. — Ты же ещё можешь бороться. Можешь, ты сильный. — Беспокойно бормотал мужчина. — Посмотри на меня! — … Ребёнок пошевелился и с трудом приоткрыл глаза. В них как огонь полыхал ярко-алый шаринган. И его носитель вновь утерял контроль над ним. Мадара крепко стиснул зубы, и до боли сжал руку в кулак. — Молодец. — Проговорил мужчина, отыскав в себе силы, чтобы унять предательскую дрожь в голосе, в руках, в сердце. — Ты справишься. Акира в ответ только вымученно моргнул. Во рту было полно крови, и её горький солёный вкус слишком хорошо им ощущался. Как и то, что жар практически спал. Потому снова становилось невыносимо холодно, хотелось закутаться в тёплые одеяла. Ребёнка опять бросило в дрожь. Тело ломило от боли — чакра угасала, а дышать становилось сложней с каждым новой минутой. И теперь уже, кажется, сам Акира начинал понимать, что умирает. Замер, уткнулся носом в крепкое плечо отца. Сглотнул солёную вязкую кровь. Стало страшно. Но хорошо, что он рядом. — Не спи, прошу тебя… — Прошептал Мадара растерянно. Осмотрел комнату, тонущую в утренних сумерках. Она показалась пустой. Мужчина притронулся рукой колючих чёрных волос ребёнка, и по привычке перебрал непослушные пряди в пальцах. — Ещё немного и тебе станет лучше. Акира вздрогнул, а потом сомкнул веки, с ресниц капнули грязные слёзы, перемешанные с кровью. Дыхание в хрупкой груди становилось слабым и угасало быстрее. Мадара чувствовал это, теперь он впервые в своей жизни боялся так сильно. Вокруг него полыхал Ад. Он горел в нём заживо, горел вместе с сыном. — Нет-нет… Не спи, посмотри на меня. Эй! — Мужчина снова попытался разбудить ребёнка. И на этот раз он открыл глаза не сразу. Теперь и по щекам Акиры скатывались красные слезы. Маленький Учиха смотрел из-под опущенных ресниц, глаза стали мутными. — Я не вижу тебя… отец. — Проговорил мальчишка слабо, едва слышно, но очень спокойно. Мадара сглотнул колючий ком, застрявший в горле. — Ничего… Ничего, Акира, это не страшно. Всему можно научиться. Я научу. Обещаю. — Мадара не прекращал беспокойно перебирать чёрные пряди волос, утыкаясь в них носом. — Ты будешь жить с этим. Будешь... Так же как прежде. Старший Учиха тяжело вздохнул, а затем в груди его заломило ещё больше, и это стало невыносимо. — Слышишь, Акира? Ребёнок промолчал. Мужчина притронулся до тонкой руки. Обхватил запястье, нащупал слабый, едва различимый пульс. «Слишком слабый, слишком. Борись, прошу тебя». Мадара больше не выпускал руку ребёнка, будто бы держал сына над пропастью и не давал упасть. Так и просидел до самого рассвета, слушая это угасающее биение. Биение убивающее его самого.       Он не заметил, как скоро рассвет пролил свои косые красно-алые лучи, как забил светом эту маленькую комнатку, как солнце проползло к постели Акиры и накрыло его бледного прозрачной тканью. Не заметил, как в саду запели первые птицы, как поднялся лёгкий северо-западный ветер и начал гнать прочь тяжелые свинцовые облака. Они развеются дождём уже за горизонтом, а после исчезнут, и станет очень холодно. — Акира? — Позвал мужчина. Но ребёнок уже ничего ему не ответил. Дрожь в ослабшем теле унялась, кровь прекратила выступать из глаз. А чёрно-угольные ресницы оказались плотно сомкнуты. — …?! Мадара сглотнул, душная комната перед глазами потемнела, земля выскользнула из-под ног. «Нет- нет, только не это! Боже мой!». — Учиха содрогнулся, оцепенел, его дыхание болезненно надломилось, а потом и руки одолела дрожь. — Это не правда. Не правда. Ребёнок, открой глаза». — Акира… — Только и смог произнести мужчина вслух, а потом замолчал, сильно стиснув зубы. Почувствовал тяжелое жжение в горле, в глазах, в воздухе и в свете солнца. Он поспешил обнять сына и крепко прижал к себе, уткнулся носом в колючие волосы. Замер, а потом что-то высвободилось внутри Мадары, он разрыдался. Сидел молча, сотрясаемый беззвучным рыданием, и слезы катились по его щекам... В этой комнате он остался один. Акира умер.