Смальта

Москва, прогуливаясь, ступал по ранней, еще светло-зеленой траве мягко, почти не приминая. Стоило ему оторвать ногу от земли, как нежные травинки начинали медленно, но уверенно подниматься. Смоленск оглянулся и с долей сожаления посмотрел на собственные тяжелые следы, что виднелись на придавленной траве все так же отчетливо. Когда он вновь повернулся к Москве, Михаил, видно, попал ногой в какую-то ямку – оступился, вскинул руки, сохраняя равновесие. Длинные широкие рукава, покачивавшиеся у самой земли, взметнулись, как крылья у испуганной птицы. Ростислав едва удержался, чтобы не шагнуть к нему, не схватить обережно. Нечего. Раньше надо было руки тянуть, когда он мал был, а поддерживали токмо Москва, Яуза да Неглинка на своих зеленых берегах. Тогда и случайный камешек, и ямка под ногой могли бедой стать, а сейчас что ему эта яма? За полвека в Москве и лях похозяйничал, и голод был до людоедства, и четыре пожара страшных, а до зимы мор. В чем там дух еще держится, неясно, а и в таком запустении Михаил руки не примет – глянет так, что стыд возьмет, и пойдет дальше, царственно вскинув подбородок над высоким воротником. Смоленск посему держался поодаль и довольствовался тем, что Москва от него, как и от Тулы, подлости не ждет. А ведь было время – смотрел на него недобро, с подозрением, и брезгливо кривил губы, не веря ни единому слову, что ему самому не по нраву, что князья его и бояре к Литве и Польше ближе, чем к собственному люду. Дорого приязнь Михаила стоила – своею кровью недоверие смывал… - Припекает… - подняв голову, прищурился на солнце Москва. – Скоро все листвой оденется. - Поглядел бы я на это, - сказал Ростислав, поравнявшись с ним. После страшного морового года и мертвой, холодной зимы весна шествовала по городам и весям, как царица – весь мир к ее приходу выстилался травяными коврами, солнце светило ярче и теплее, небеса голубели высоко и чисто, и реки под ними блистали, как начищенное серебро. Но отчего-то именно в Москве весна Смоленску казалась особенной, упоительной. Столица и сама была словно весна: Белокаменная, будто вишневый и яблоневый цвет, Златоглавая, будто самим солнцем вызолоченная. И Михаил, безбородый, безусый, вечно юный, посмотрел на него ореховыми глазами, где словно смешались первая весенняя зелень, задорная желтизна одуванчиков и карь просохших дерев, всю зиму стоявших почернелыми от сырости. - Приезжай в гости, - предложил Москва притом. – Гостей у меня всегда много, а друзей меж них мало. - Приеду, - уверенно пообещал Смоленск. И никакая война его собственной весне не помешает.