Смальта

Петербург в несколько размашистых шагов преодолел короткий коридорчик и негодующе резко распахнул дверь в номер. - Петя! – донеслось в спину. Очень обгоревшую спину. - Нет, - отрезал он, - увольте! Дверь захлопнулась с раскатистым грохотом. В любое другое время Петру стало бы совестно даже за едва слышный стук, но сейчас звук принес только мрачное удовлетворение – как жирная точка в набившем оскомину разговоре. Ну, почему буквально каждый, случайно узнав о его проблеме, советует сметану? Это же дикость! И все так навязчиво, будто это вопрос жизни и смерти, а он наивное дитя и не видит всей серьезности ситуации. Такая бестактность. И главное, окружающие воплощения – а их в гости к крымским городам приехало нынче немало – искренне не понимают, что не так и почему он недоволен. Дядя Любомир, кажется, вообще обиделся… Тяжело вздохнув, Питер едва не рухнул на кровать, но вовремя вспомнил о спине и ограничился тем, что сел на край и возвел очи горе. Горе был потолок. Белый, как сметана. А под ним – одеяло. Тоже белое… …как эта проклятая сметана, которая ему скоро в кошмарах будет сниться. Нет, это никуда не годится. Не как сметана. Как шапочка взбитых сливок. Такое же легкое и воздушное. Но теплое. Миша накрывается им ночью, когда замерзает из-за кондиционера. Потом, правда, усталость берет свое – Москва перестает инстинктивно прислушиваться к непривычным шорохам и звукам в отеле и на улице, спонтанно просыпаться из-за мимолетной смены тональности в шуме кондиционера и долго, с неотжитой тревожностью, гипнотизировать взглядом играющие на стенах тени и, наконец, засыпает крепче. А погрузившись в сон глубже чуткой дремы, уже не боится случайно побеспокоить своей бессонной возней его, спящего рядом, и не заставляет себя лежать смирно. Наоборот, постепенно подбирается вплотную, прижимается спиной к спине или к груди. Или обнимает – мягко, но цепко. Наутро одеяло всегда оказывается в ногах или вовсе сбитым на пол, Миша обнаруживает себя в интересном положении, а он, Петр, продолжает спать здоровым крепким сном человека, который обнимает любовь всей своей жизни двумя руками и ногой и не намерен останавливаться вопреки всем будильникам мира. Улыбнувшись этим мыслям, Петербург поднялся и, включив кондиционер, принялся расстегивать пуговицы. Рубашка неприятно терлась о спину, и ее лучше было снять. Все равно он сегодня никуда не собирается… Разве что вечером, если Москва будет в настроении погулять. Но он вряд ли будет, потому что с самого утра упорхнул по каким-то сверхважным делам и вернется, скорее всего, слишком уставшим для променадов. Питер был бы недоволен, если бы его самого временами не настигали рабочие вопросы, которые необходимо было решать здесь и сейчас. Повесив рубашку на спинку стула – и поморщившись от боли в красных плечах – Петр заглянул в ванную. И плитка, и душевая кабина, и раковина, и, естественно, унитаз здесь тоже были белыми, но после размышлений о Мише и их утрах сияние белизны и хрома уже не так раздражало. Наклонившись – снова боль, тянущая и жгущая одновременно – он порылся в одном из неудобных крохотных ящичков под раковиной. Щетки. Мятная зубная паста, один тюбик на двоих. Бритвы. У каждого своя, но блок сменных лезвий общий. Некогда его, а сейчас общий гель для бритья, который скоро кончится, и лосьон после, которого хватит еще надолго. Большую часть всех этих принадлежностей они купили здесь, на месте, потому что Миша не любит таскать с собой «лишний груз». Иногда Петру думалось, что Михаил просто перестраховывается. Ведь никакой крем или гель из-за небрежности служащих аэропорта не испортит вещи, если его там не будет, верно? Не то чтобы он считал такую предосторожность лишней. Москва есть Москва, он так устроен. Во время напряженных деловых переговоров ему ничто не мешает подспудно, на границе сознания, тревожиться о сотне пустяковых мелочей, а за вереницей домашней рутины обстоятельно рассчитывать многоходовые проекты. С ним никогда не знаешь, о чем он думает за чаем – об итогах биржевых торгов где-нибудь в Китае или о том, что он хочет себе носки с летающими коровами, и визитка соответствующего магазина у него есть. А еще Мишина логика раскладывания вещей была непостижима. Так и не найдя искомого, Петербург подумал, что в следующий раз разбирать покупки будет сам, и выдвинул второй ящичек. Его содержимое было далеко от той общности, что царила в первом: дезодоранты, флаконы с одеколоном, принадлежности для стрижки ногтей, и у каждого что-то свое. У него надежный, предсказуемо расходующийся твердый дезодорант, у вечно куда-то спешащего Миши летучий спрей. У него один из классических, благородных ароматов, у Миши что-то едва-едва уловимое, но очень стойкое. У него незатейливые щипчики-книпсеры, а Миша не выносит их щелчков и пользуется маникюрными ножницами. И в этом ящике тоже не было крема после загара или чего-то подобного. Они что же, забыли его купить? Разочарованно шумно выдохнув через нос, Петр вернулся в комнату и осмотрел стол. Нет, здесь был только солнцезащитный крем, причем совершенно бесполезный – он, как ни мазался, все равно обгорел, а Мишу, как тот ни забывал о креме, солнце не жгло, а ласково целовало, то есть, загар он схватывал быстро и на зависть безболезненно. Похоже, вечерняя прогулка сегодня все-таки будет. Возможно, только у него одного и только до аптеки, когда спадет зной, но точно будет. А пока… Питер взял с прикроватной тумбочки томик Андрея Белого и уселся под кондиционер коротать время. Сколько он так просидел под потоком прохладного воздуха, порой случайно соприкасаясь со спинкой и невольно шипя, Петр не заметил. Наверное, изрядно, потому что раздался щелчок ключа, и в номер, небрежно придержав дверь за ручку локтем, вплыл Москва. В одной руке у него была какая-то пиала, в другой ложка и маленький пакетик на запястье. - Я тут встретил Новгород, - поведал он Петербургу, деловито помешивая содержимое миски, - и он сказал мне, что я черт невнимательный, прозевал тебя. Сметану вот всучил, велел тебя лечить. Питер мысленно взвыл. Если Москва тоже за народные средства, то он попал. Это дяде Любомиру или кому угодно другому можно просто категорично сказать «нет», а Мише нельзя. Мише надо объяснить, почему нет. Попробуй-ка, объясни любимому человеку, если тот верит в чудодейственность сметаны, что мазаться ей дико и неприятно, а источать потом кислое амбре и вовсе противно! - Что сидим-то? – вздернув бровь, спросил Михаил. – Ложись, страдалец. Лечить буду. Петербург, скрепя сердце, уже собрался обороняться, но Москва вдруг зачерпнул полную ложку сметаны и сунул ее в рот. - Фто? – спросил он у изумленного Петра. – Я есь хаху. - Да ничего, - опомнившись, улыбнулся Питер. – Приятного аппетита. - Пафиба, - отозвался Миша с набитым ртом и, оставив ложку гордо стоять в пиале, стряхнул пакетик с запястья на кровать. Петр, заинтересовавшись, отложил книгу и подошел к нему. Михаил вытащил из пакета флакон со средством от солнечных ожогов. - Ты утром какой-то розоватый был, - заметил Москва. – Я еще засомневался, сгорел или во сне отлежал… Решил купить, все равно мимо аптеки идти. - Ты золото, - растроганно поведал Петербург. - Ложись уже, - польщено усмехнувшись, ответил Миша и торопливо сунул в рот еще пару ложек сметаны: - М-м-м, фкушная! - Завтра у Новгорода еще попрошу, - пообещал Питер, укладываясь поперек кровати на живот. Михаил, хихикнув, поставил пиалу на стол и тоже забрался на кровать: - О, он будет рад. Петр осторожно скрестил руки перед собой и уложил на них голову. Миша встал над ним на колени, потом медленно опустился ему на ноги: - Не тяжело? - Нет, - отозвался он. Уж что-что, а этот вес был исключительно приятным. - Отлично, - мурлыкнул Москва. Щелкнула крышка флакона. Зашипела пена от ожогов. Кончики пальцев кротко коснулись пылающей спины. Примерились, едва дотрагиваясь, оставили на коже пенный след. Снова зашипел дозатор. Петр прикрыл глаза. По лопаткам прошлись уже ладони – деликатно огладили, синхронно скользнули вдоль позвоночника, размазывая успокоительную прохладу дальше. Пробежались пальцами по плечам. Отпрянули, когда он невольно зашипел сквозь зубы. Двумя волнистыми движениями добавили пены от ключиц к шее, выписали им одним понятные узоры на пояснице и снова вспорхнули наверх. Под этими бережными касаниями жжение поутихло, сменилось сонливой расслабленностью. Шум работающего кондиционера напоминал умиротворяющий звук прибоя. Теряясь в ощущениях, Петербург приоткрыл глаза – одеяло сквозь завесу ресниц разлилось на мгновение белой морской пеной – и почувствовал, как поясницу смутно тронуло теплом. - Не уснули еще, Петр Петрович? – склонившись над ним, поинтересовался Москва. - Нет, - с блаженной ленцой отозвался Питер, - мне просто хорошо. - Ну, в таком случае, я доем сметану, и мне тоже станет хорошо, - даже не видя, Петр почувствовал, что Миша улыбается. - Ты весь день проторчал на телефоне и не пообедал? – вздохнул Петербург, с сожалением ощущая, как он с него слезает. - На совещании через Скайп и местную IP-телефонию, - пояснил Михаил и добавил нехотя: - Ну и да, обедать было некогда. Питер с негодованием перевернулся на бок. Он собирался посмотреть на Москву как можно укоризненнее и напомнить, что он обещал ему не питаться через раз, но Миша, вопросительно застывший с ложкой во рту, выглядел так умильно, что Петр только подпер голову рукой и заметил: - Отощаешь. Миша усмехнулся и убеждено возразил: - Пока в мире есть сметана – никогда.