Смальта

Ноябрьская ночь мало располагала к прогулке, но Пьетро Риарио непреодолимо тянуло наружу. Далёкая и неведомая Московия становилась серьёзным игроком за европейским столом. Увы, она и сама это понимала и не спешила раскрывать свои тайны иноземцам, боясь стать козырем в чьём-то рукаве. Когда ещё доведётся оказаться в самом её сердце и поискать к нему ключи? — Куда вас несёт? — столкнувшись с Риарио в дверях, проворчал легат Бонумбре. Лишённый права въехать в Москву, держа латинский крест, он весь день был хмур и скучен. — Я слишком усердно пил за благополучие молодых, — беспечно ответил Рим. — Мне нужно на воздух. Легат поджал губы и молча посторонился. Риарио мысленно усмехнулся. Старый брюзга. Осуждает его за распутство, не подозревая, что подлинное бессмертие не в его псалмах, а в вечном движении и способности быть несерьёзным. Впрочем, пусть их, людей; с ними всё ясно. Время познать город. Выйдя на высокое крыльцо, Рим оглядел залитый лунным светом двор и азартно втянул носом воздух. Тот полнился холодным тинистым дыханием реки, серебристым драконом обернувшейся вокруг Кремля. Ветер, лишь слегка присмирённый крепостными стенами, донёс до него сладковато-пряный аромат иссыхающей травы, на которую пала ночная роса. Всё это — свежий синеватый мрак, холодное сияние белёных стен, причудливо переплетённые тени — разительно отличалось от горящих пурпуром и золотом пиршественных зал, зыбко подрагивающих в отблесках светильников, дышащих жарко и тесно. Но и то, и другое, пришло в голову Риарио, безо всякого смешения, с варварской, вопиющей непосредственностью сочеталось в самой сути Москвы — её воплощении. Приёмное дитя восточной церкви, столица Московии с сыновьей почтительностью подражала Константинополю, его золочённой отрешённости от мира, лелеемой в шелках праведности высокомерной, мраморной холодности и неземной, плавучей стати. И Рим не мог не отдать Михаилу должного: из всех русских городов, что он встретил, сопровождая Софию на долгом пути через Балтику, этот юноша приблизился к желанному идеалу пусть не ближе, но умелее всех. Однако за его степенным обликом угадывалось нечто потаённое; властное и манящее, оно виделось Риарио в глазах Москвы — крупных, красиво строгих, будто у ангелов с греческих икон, но полных не ромейской кари, а дикой лесной зелени. Рим знал, что это такое. То же самое пульсировало у него в жилах при столкновении гладиаторских мечей, вспыхивало в сердце при виде прекрасных женщин и юношей, отражалось во взорах врагов и блестело в чужой крови, превращающей одежду в царскую багряницу. Страсть. Неуёмная, жгучая жажда, не позволяющая остановиться на полпути к цели. Вот только чего алчет Москва? Что за сокровенные мечты заставили этот любимый генуэзцами и миланцами торговый городок выдернуть плечо из-под руки тогдашней столицы и переродиться в Порфире из огня и крови? Без него самого, пожалуй, не понять. А здесь, да ещё в такой час, его не увидеть. Вернуться в покои? Риарио покачался на каблуках. Снова видеть скучное лицо Бонумбре не хотелось, а тот, зная его исключительно как наставника Софии, непременно придёт поговорить о его недостойном поведении. Поморщившись, Рим вдруг припомнил, что видел в низине под дворцовыми строениями сад. Сбросивший листву кустарник, растущий куда хаотичнее, чем было принято на римских холмах, доставил ему немало хлопот, когда он, не найдя дорожки, пошёл через него: оголённые ветви цепляли плащ и задевали голени. И всё же Риарио, ведомый неким внутренним чувством, стремился вперёд. Его упорство было вознаграждено: по тропинке меж отцветших роз бродил тот, кого он не чаял встретить вне дворца. Торжествуя, Рим направился к Михаилу. Тот, слышавший, как кто-то пробирается через кусты, тоже сделал несколько шагов навстречу. — Пётр… — начал он и тотчас запнулся, не зная, каким отчеством наградить иноземного гостя. — Пьетро, — проникновенно произнёс Риарио по-итальянски. — Зовите меня Пьетро. На лице Москвы отразилось смущение, замечательно похожее на укор. — Прилично ль это? — спросил он в отчётливо генуэзской манере. — Отчего же нет? — поинтересовался Рим. — Сегодня я отдал свою любимую воспитанницу в жёны вашему князю. В некотором роде мы с вами породнились, — подступив на полшага к Михаилу, заявил он. — А раз так, для нас нет ничего естественнее, чем звать друг друга по имени. Москва, посмотрев на него снизу вверх, опустил ресницы. — Будь по-вашему. Несмотря на кротость, с какой он склонил голову в кивке, в голосе его звучала не более чем сдержанная почтительность. Губы Риарио растянулись в улыбке. Любой европейский город, кроме, пожалуй, мятежных резиденций германских императоров, не помнил бы себя от счастья, услышь он, что Вечный Рим признаёт их родство. Ответ Михаила же даже теперь полнился горделивым достоинством. Это придавало Москве редкую для столь юной столицы пикантность. — Позволите составить вам компанию, Микеле? Михаил помедлил, будто пробуя данное ему диковинное имя, и сделал приглашающий жест. Длинный рукав его одеяния крылом хлопнул на ветру. Прежде, чем он успел опустить руку, Рим поймал его за кисть. Москва вскинул глаза. Риарио, предупредительно мягко взяв его под руку, добавил взгляду учтивости, как бы спрашивая, что заставило ладонь Михаила столь ощутимо дрогнуть. В лунном свете его тёмные брови должны были приподняться особенно выразительно. — Вам неприятно? Москва, ожидаемо не желая заострять внимания на своём мальчишеском смятении, качнул головой и уклончиво пояснил: — Я не привык к почестям… — От стариков? — понимающе уточнил Рим и усмехнулся, когда Михаил смутился сильнее. — Не пугайтесь, я ничуть не обижен. Старость оскорбительна лишь когда бесплодна. — Что это значит? — всё ещё немного стеснённо спросил Москва, идя с гостем по тропинке. — Помните, как Господь наказал смоковницу? Она не принесла ни одного плода, хотя по природе своей должна была завязать их раньше, чем обрастёт листвой. В моих глазах муж, приобретший признаки зрелости — седины и морщины, — но не умеющий извлечь из прожитых лет добрые плоды — мудрость и достоинство — подобен той самой смоковнице, — заключил Риарио. — Вы собрали много плодов, — заметил Михаил и невинно добавил: — Вам хватило мудрости не приобретать морщины. Рим, на мгновение опешив, рассмеялся от души. Поиск ключей к сердцу Московии обещал быть увлекательным.