Смальта

Кубинский ветер, по-ночному холодный, но по-южному темпераментный, стремительно пронёсся по улице и бесцеремонно задел плечом бледно-розовое здание гостиницы. Застигнутые врасплох толчком, жалобно встрепенулись запертые ставни-жалюзи. Их стук заставил проснуться постояльца. Многажды пробуждаемый в прошлом смертельной опасностью, он резко поднялся на локте, готовый в тот же момент увернуться от удара или сорваться кому-то на помощь. Настороженный взгляд зелёных глаз метнулся к дверям, к окну. Не обнаружив угрозы, потерял остроту; постоялец зевнул, заскользил смягчившимся взором по разворошённой от ночной духоты постели, немногочисленной мебели, собственному неразобранному чемодану, из которого он за вчерашний суматошный день только и успел вынуть, что ночную одежду да коробочку с зубным порошком. Наконец, снова вернулся к окну. Сквозь ставни скупо пробивался нежный, ранний свет — пока никак не окрашенный, такой же голубовато-прозрачный, как предрассветный воздух. Лаковая глубина деревянного пола отражала его, как отражает река огни вечернего города. Взгляд постояльца затуманился, устремившись сквозь половицы домой — на далёкую, покрытую мраком Кропоткинскую набережную, и он медленно опустился обратно на подушки. Его природа — природа воплощения Москвы — протестовала против неестественного положения за тридевять земель от собственной территории и требовала если не вернуться, так хоть прийти в гармонию с городом: отдаться неге утренней свежести, так похожей на благоухающую сиренью и черёмухой вечернюю прохладу родных мест, и уснуть вместе с отходящими ко сну жителями. Собственная деятельная натура, носящая имя Михаила Арбатова, была преисполнена любопытства и ощущала настоятельную потребность познакомиться с кубинской землёй поближе. И та, кажется, отвечала ему взаимностью, уже второй день приветливо посвечивая солнцем, вместо того чтобы разразиться положенными по сезону ливнями. «Ради вас ведь стараюсь, мои милые», — мысленно обратился Михаил к уставшим москвичам, — «и ради безопасности всей нашей страны. Уж отпустите наладить культурные связи и позавтракать, пока есть время. Мне потом будет некогда: у меня совещание с товарищем Кастро». Словно прислушавшись к его просьбе, сонная ленца ослабла, прикорнула на задворках сознания благодушным спокойствием. Москва, улыбнувшись, прошептал одними губами «спасибо» и легко соскочил на пол. Босые ступни овеял приятный холодок. Он неспешно подошёл к окну и поднял крючок на ставнях. Лишённые того, что удерживало их вместе, створки синхронно распахнулись, открывая взору старинную улочку с разноцветными, как сыроежки, домиками в колониальном стиле. Несмотря на то, что штукатурку на них изъедали трещины, а лепнина и колонны казались чумазыми от пыли и дождевых разводов, Михаил находил их очаровательными — было в них что-то от добросердечных улыбчивых старушек в пёстрых косынках. Ему пришло в голову, что можно прогуляться по этому старому кварталу, пока не откроется гостиничный ресторан. А может, даже позавтракать где-нибудь в городе. Местные жители, завидев незнакомца с белой кожей и светлыми волосами, поначалу настораживались, подозревая в нём американца, но, заметив значок в виде красной звезды на лацкане, проявляли живейший интерес и сердечность. Конечно, побеседовать обстоятельно они не могли — простые гаванцы зачастую знали лишь несколько расхожих слов по-английски, а его собственные познания в испанском ограничивались парой уроков у переводчика, сопровождающего их делегацию… Но где есть душевное устремление людей друг к другу, всегда найдётся и взаимопонимание. А остальное можно растолковать и жестами. К тому же — Михаил бросил взгляд на стол — переводчик набросал для него в записной книжке самые необходимые фразы. Собравшись, он просмотрел её перед выходом — от кратких выдержек из элементарной грамматики до импровизированного разговорника, начинающегося с пространного «Lo siento, soy ruso y mi español es muy malo». Нужные слова нашлись на одиннадцатой странице. — Де-са-ю-но, — прочитал Москва по слогам. — Нет! Дэ-са-ю-но. Дэсаюно, — произнёс он уже целиком. Удовлетворившись звучанием, он повторил слово ещё несколько раз, чтобы не забыть, и перешёл к следующим: — Пор фавор. Или фабор? — он торопливо сверился с правилами произношения. — Фабор. Эль дэсаюно, пор фабор. Ку… — Михаил свёл брови, разбирая неясно выписанную букву. — Ку-а… Вспомнилось, как звучит похожая фраза в итальянском — энергично и слитно, будто сплавились в единое целое «у» и «в», и он на одном дыхании произнёс: — Куанто куэста? Вроде бы хорошо. Ещё сказать при встрече «буэнос диас», и сойдёшь за приличного человека… Смолкнув, Москва, листая записи, освежил в памяти выражения, которые успел затвердить вчера, и заучил ещё несколько тех, что могли ему пригодиться на прогулке. Наконец, ощутив, что начинает путать похожие слова, сунул книжечку в нагрудный карман рубашки и к нему же пристегнул значок-звёздочку — надевать пиджак не хотелось. К моменту, когда он вышел из гостиницы, южное солнце успело подняться выше. Утренняя дымка истаяла. Пробуждающийся город разрумянился, бледные стены домов засияли сиренью, розой и песчаным золотом. Захваченный красотой перемены, Михаил сделал несколько рассеянных шагов вниз по улице и остановился, разглядывая в мгновение ока помолодевшие на вид фасады. — Михаиль! — вдруг донеслось до него откуда-то со стороны. Обернувшись, Москва увидел в дверях одного из домов высокую смуглую женщину в белой блузе и пышной карминной юбке. В глаза бросились серьги — крупные и длинные шандельеры из мелких белых и коралловых бусин — и заразительно задорная улыбка широкого рта. Это была Гавана. Встретившись с ним взглядом, Исабель соскочила с порога и помахала рукой: — Ven aquí! Что это значит, Москва с ходу не вспомнил, но призывный жест кубинской столицы нельзя было не понять. Он направился к ней и, оказавшись достаточно близко, поздоровался: — Буэнос диас. Исабель щегольнула ответом по-русски: — Прибьет! Quieres desayunar conmigo? — спросила она и повторила, тщательно выговаривая звуки, по-русски: — Будьеш сафтрак? Будь он уверен в том, что Гавана его поймёт, Михаил ответил бы: «С удовольствием». Но её успехи в русском, кажется, были примерно так же скромны, как его собственные в испанском, и он ограничился кивком: — Да. — Entonces… — задумчиво, словно разыскивая что-то в глубинах памяти, протянула Исабель и, вспомнив, воодушевлённо продолжила: — Идьи сýда. Это café Хорхе. Мой друк. — Хорошо, — отозвался Михаил, вслед за ней пересекая высокий порог кремово-розового дома. Кафе представляло собой причудливое заведение, нечто среднее между залом для посетителей, газетно-сигаретным киоском и баром. На стене за прилавком громоздились вперемешку бутылки с алкоголем, сигары и сигареты, передовицы сложенных наполовину газет и с пяток турок разных размеров. Меню помещалось на большой школьной доске. По вечерам столиков явно не хватало, и недостаток восполняли выкрашенные краской бочки, выставленные сейчас в ряд вдоль третьей стены; стульев к ним, очевидно, не полагалось вовсе. Пара ранних посетителей — два усатых сеньора с проблесками первой седины на головах — отвлеклись от шахмат и кофе и смерили их внешне равнодушными, но цепкими взглядами. Исабель что-то сказала им по-испански. Мужчины заулыбались; один из них, прежде чем вернуться к игре, приветственно кивнул. Михаил, приподняв уголки губ, кивнул в ответ. — Мой мэсто, — сообщила Гавана, приглашающе положив ладонь на столик у окна, где стояла недопитая чашечка кофе. Москва, выдвинув стул, устроился напротив. Исабель круто развернулась — яркий всполох юбки, пересыпчатый стук бисерин у лица, в котором слились орлиные черты араваков, экспрессия испанцев и несломленная стать чернокожих рабов, — и села, закинув ногу на ногу. — Чьто… — отчеканив чёткое «ч», начала было она, но, тряхнув головой, со смешком запустила руку в волосы: — Dios! Мне ужасно не хватает слов, — пожаловалась она по-английски. — Мне, честно говоря, тоже, — перейдя на английский вслед за ней, признался Михаил. — Я хотела спросить, что ты хочешь, — пояснила Гавана. — Боюсь, из всего меню я понимаю только «вода», — бросив взгляд на доску, ответил Москва. Глаза Исабель сверкнули энтузиазмом: — Хочешь, устрою тебе сюрприз и закажу что-то на свой вкус? — Давай, — согласился он. — Только не заказывай мне кофе, пожалуйста, я совершенно не могу его пить. По губам Гаваны скользнула улыбка: — Я что-нибудь придумаю. «Чем-нибудь» оказался широкий круглый поднос с фруктами — нарезанный крупными кусками ананас, бананы, кокос… Остальные Москва опознать не смог — таких не подавали даже к императорскому столу. — Немного сезонных фруктов, — скромно объявила Исабель и, помолчав, усмехнулась: — В некотором смысле исполняю давнюю мечту. Михаил заинтригованно склонил голову набок. — Когда мы впервые установили дипломатические связи, — объяснила Исабель, — у меня было желание… Может быть, немного наивное, но всё же… Когда наше посольство обустроится, я хотела приехать к Санкт-Петербургу и подарить огромную корзину наших фруктов и ягод. Я так много о нём читала… Видела картинки и фотографии. Он всецело заслуживал своих райских прозвищ. — Это уж точно, — выдохнул Москва и насадил на шпажку кусочек золотисто-оранжевого фрукта, похожего на персик. — Вот мне и хотелось показать, что моя земля тоже кое-чем хороша и богата, — подхватила Гавана. — И что она стоила его согласия на дружбу. Но… ты знаешь, — обняв обеими ладонями свою чашечку, пробормотала она. Михаил кивнул, молча прожёвывая неизвестный фрукт. Персиком тот определённо не являлся, но оказался таким же сочным и сладким. Слегка притупляющим горечь знания. Консульство Кубы открылось в 1913-м. Потом началась война. Началась заурядно, не предвещая ничего большого, но оказалась искрой, от которой вдруг заполыхала вся Европа, а вслед за ней весь мир. Потом, когда казалось, что пожар почти удалось победить и на тлеющее пепелище вот-вот прольются благодатные капли новой жизни, вместо смывающего кровь дождя грянул гром. Его раскаты ещё долго снились ему в кошмарах эхом 48-линейных орудий… — Если хочешь, — прервав молчание, сказал он, — я могу что-нибудь передать от тебя Ленинграду. Не уверен, что мне позволят взять на борт целую корзину, но какой-нибудь ананас или кокос…. — О! — осенило Гавану. — Я могу дать сушеные фрукты! Я уже успела насушить и кокосов, и ананасов… И манго тоже найдётся! — Такой груз я точно смогу довезти, — улыбнулся Михаил. — И ещё я напишу аткритка, — продолжила Исабель. — После завтрака выберу самую красивую. А потом, когда всё успокоится и Вашингтон перестанет мне угрожать, может быть, я даже смогу приехать лично. — Вы с Петей понравились бы друг другу, — заметил Москва. — Правда? Безумно рада, — засияла Исабель — Только нам нужно выучить языки друг друга. Чтобы не разговаривать на языке этого проклятого империалиста! Не хочу, чтобы он влезал в нашу дружбу даже так. — Прекрасная идея, — одобрил Михаил. По небу прокатился раскатистый грохот. Москва удивлённо выглянул в окно — неужели гром? Не было ведь ни тучки! Предположение тут же рассеялось: грохот перешёл в размеренное тарахтение, по ушам ударил нарастающий визгливый гул. Исабель порывисто приподнялась, пытаясь разглядеть самолёт в небе. Прорезав нежно-розовые облака, на самой границе видимости возникла иссиня-чёрная тень. Длинная острая стрела планера, широко раскинутые крылья… Мелькнула и исчезла, скрытая от их глаз высокой лепниной мезонина в доме напротив. — Ты видел?! — воскликнула Гавана. — Hijo de puta, летает у наших границ, как у себя дома! Посмотрела бы я на его рожу, когда он узнает, что у меня теперь есть! Михаил, отведя взгляд от окна, опустил глаза на поднос. Для успеха их с Гаваной предприятия было бы предпочтительнее, чтобы Вашингтон узнал о сюрпризе попозже — когда всё перевозки и работы завершатся… Но он не собирался занудствовать, лишая Исабель освобождающего чувства ярости по отношению к тому, перед кем совсем недавно не смела и голоса подать. — Жаль, нельзя сбить этого коршуна, — буркнула Исабель и сердито опустилась обратно на сидение. Москва, покручивая в пальцах шпажку, промолчал. Такая эскалация им точно была не нужна. Гавана вздохнула. — Извини… за это всё. Михаил поднял на неё голову и, встретившись с Исабель взглядами, улыбнулся: — Ничего. Ты бы видела, как я злился, когда Вашингтон нацелил на меня ракеты из Турции. Гавана слабо улыбнулась в ответ: — Тоже сквернословил? — И разбил графин, — заявил Москва. — Выдумываешь! — хихикнув, упрекнула Исабель. — Художественно преувеличиваю, — парировал Михаил и, посерьёзнев, заметил: — Мы затеяли очень опасную игру, Исабель. Лицо Гаваны тоже посерьёзнело. — В этом полушарии Америка объективно сильнее, — продолжил Москва, — и в случае любого обострения будет склоняться к военному решению. Нам нельзя этого допустить — Куба не переживёт полномасштабного вторжения. — Я понимаю, — заверила Исабель. — А Фидель? — настоял Михаил. Гавана сжала губы, подтверждая его опасения: Кастро опьянён успехом революции так же, как были опьянены Ленин, Троцкий и все прочие. — За Фиделем я присмотрю, — наконец пообещала Исабель. — Хорошо, — кивнул Михаил и, ободряюще улыбнувшись, предложил: — А теперь давай забудем об этом чёртовом самолёте, выставим Вашингтон из мыслей вон и нормально позавтракаем. Он указал шпажкой на продолговатые дольки неизвестного оранжевого фрукта с розовыми прожилками: — Подскажи-ка, как называется этот чудесный плод? Исабель, охотно сменив тему, чуть подалась вперёд, чтобы рассмотреть дольки.

***

Папайя. Вспомнит ли Москва, что ему тогда понравилась папайя? Исабель Нереа Альегро-и-Лисаро задумчиво покрутила в руках плод, чтобы убедиться, что тот перенёс транспортировку в целости и сохранности. Вчера она ещё сомневалась, стоит ли брать с собой такой приветственный сюрприз — мало, что ли, у Москвы своих тропических фруктов в магазинах? — но, посмотрев по дороге из аэропорта до гостиницы на хмурые ноябрьские улицы коллеги, уверилась, что не прогадала с подарком. С такой мрачной погодой кусочек вечного кубинского лета будет как нельзя кстати. Папайя нисколько не помялась и не лопнула. Удовлетворённая, Гавана осторожно завернула её в пергаментную бумагу и положила на столик. Теперь вещи. Разбор чемодана не занял много времени — он был собран всего на три дня, и большую его часть занимала тёплая парка на овечьей шерсти, купленная специально для визитов в холодные края. Убрав одежду в шкаф, а гигиенические принадлежности и косметику в ванную, Исабель вернулась в комнату и, раздумывая, чем себя занять, подошла к окну. Город, к её удивлению, успел обрести краски. Серо-стальные облака, угрожающе нависавшие над Москвой, но так и не пролившие ни капли, расступились, открывая взору нежную лазурь и закатное солнце. Золотисто-розовые лучи расцветили здания, подсветили окна и клумбы перед гостиницей, за неимением живых цветов убранные очаровательными осенними композициями из искусственных колосьев, подсолнечника, яблок и тыкв. Но особенно Исабель понравилось, как заблестели капли воды на дереве перед её окном — словно голые ветви были украшены подвесками из хрусталя. Может быть, прогуляться немного перед ужином? В дверь номера вкрадчиво постучали — негромким, но продолжительным стуком. Кто-то из делегации решил её навестить? — Ya voy! — крикнула она, направляясь к двери. Повторившийся было стук тут же стих. Гавана нажала на ручку — она не запиралась — и радостно воскликнула: — Cielos, que sorpresa! — Llegaste a mi ciudad, — улыбнулся Москва, — a quién más esperabas ver, cariño? — И правда, — усмехнулась Исабель по-русски и от души стиснула Михаила в объятиях. — Боже, Михаиль, ми не виделис целую вечност! Я очень скучала. — Взаимно, — отозвался Москва, деликатно приобняв её одной рукой — во второй у него был высокий картонный стакан. — Я захватил тебе по пути кофе. — Mi tesoro! — приложив ладонь к груди, выдохнула Исабель. — Ти читаеш мои мисли. — Я просто хорошо знаю, что такое лететь двенадцать часов, — усмехнулся Михаил, протягивая ей стакан. — Оставить тебя отдыхать перед завтрашней церемонией, или ты чувствуешь в себе силы на прогулку перед ужином? — Чтоби ти ушёль? — возмутилась Исабель. — Ни за что! Москва улыбнулся. — Тогда как ты смотришь на то, чтобы доехать до Сокола и посмотреть на памятник Фиделю без камер и журналистов? — Я в деле, — заявила Гавана, гордясь про себя, что смогла так скоро использовать недавно выученную фразу. Михаил оценил — сначала чуть удивлённо приподнял брови, а потом снова улыбнулся. Улыбка шла ему до безумия, на вкус Исабель, сразу делая и без того красивое лицо в десять раз прекраснее. Она порадовалась, что Михаил стал улыбаться чаще — в последний раз они виделись в 1994-м, и тогда он лишь раз слабо приподнял уголки губ, когда они пожимали руки… Ей, впрочем, тоже тогда было не до улыбок. Сделав большой глоток кофе, она вернула стакан Москве: — Подержи, пожалуйста. Я сейчас оденус. До места, которое Михаил почему-то называл соколом, они доехали на такси. В дороге не разговаривали, и Гавана была этому втайне рада — можно было, потягивая кофе, рассматривать улицы Москвы, причудливо преображавшиеся в свете догорающего заката, первых фонарей, разномастных гирлянд и неоновых вывесок. Она почти не знала, как те выглядят, и тем страннее и интереснее было узнавать в них преломлённый в архитектуре облик Михаила. «И теперь в нём будет что-то от Фиделя», — мысленно хихикнула Исабель. Капелька. Мелочь, заметная только ей, выучившей старшего Кастро от макушки до пят. Блеск в глазах, которые горят и зажигают других. — Здесь? — спросил таксист, притормозив у небольшой площади. — Да, — подтвердил Москва. Автомобиль остановился. Михаил посмотрел на неё: — Пойдём. И, выйдя первым, придержал для неё дверь. Гавана, держа обеими руками опустевший стакан из-под кофе, приблизилась к широкому гранитному постаменту. Статуя Фиделя была отлита из бронзы с патиной. Она скользнула взглядом снизу вверх — от высоких берцев на твёрдо стоящих на земле ногах до деловито упёртой в бок руки, лихо распахнутого кителя и гордой головы в берете, уверенно смотрящей вперёд. — Хороший, — одобрила она. — Рад, что тебе нравится, — отозвался Москва, останавливаясь рядом с ней. Несколько минут они стояли бок о бок, думая каждый о своём. А может, молча вместе. — Fidel habría muy sorprendido, — заметила Исабель. — Por qué? — спросил Михаил. — Vivió con resentimiento tácito contra ti y Jrushchov toda la vida, — объяснила Гавана. — Потому что ви не позвали его на переговоры. Москва перевёл на неё взгляд: — А ты? Положа руку на сердце, первое время Исабель тоже дулась. Но, посмотрев, к чему привели усилия Москвы, смогла оценить их по заслугам и пожалела, что не признала его стараний раньше. — Ти випольниль всё, что обешьяль, — ответила она. — Куба свободна. Вашингтон больше никогда не поднималь на меня руку. Ти не можешь бить не прав. Михаил, опустив голову, тихо фыркнул себе под нос. — Я хотел позвать Фиделя, — признался он, — но он пугал меня своей воинственностью. Я опасался, что он испортит всё дело. Да и, честно говоря, сомневался, что Кеннеди и Вашингтон захотят говорить с представителем, кхм, своего «заднего двора». — Ти всё сделаль правильно, — заверила Гавана. — Фидель только не вериль, что американци сдержат слово. Не понималь, как ти напугаль Вашингтон. — Что ж, у него было время понять, — философски заметил Москва. — Для человека с такой впечатляющей биографией он прожил поразительно долгую жизнь. Гавана кивнула. Последние закатные лучи, неожиданно пробившись из-за облаков, поцеловали бронзовую щёку команданте розовым отблеском.