Роза Ветров

— Он ведь за Альдо уехал, да? Изабелла отвела взгляд, и это было достаточным ответом. Конечно, что ещё может быть настолько важным, чтобы уехать посреди ночи… Алонсо не оставил бы Мэллит ради чего-то менее важного. — Ты не доверяешь его обещанию? — живой глаз сверкнул в его сторону, но мёртвом были лишь далёкие звёзды. — Или в чём дело? — Я не… Конечно, доверяю, — Робер устало потёр виски. — Но птица разбудила меня… Зачем-то. — Птица, значит… Изабелла скрестила руки на груди. Тоже ведь знала, что это не просто так. Дочь Молний ничего не делает просто так. — Я знаю, что Алонсо сделает всё возможное, — Иноходец поймал взглядом одинокое облако, синевато-чёрное в темноте. — Но Альдо… Это не тот человек, который выйдет на честную дуэль. В прежние времена, когда приходилось обедать варёной морковкой и пресным бульоном, Робер счёл бы это оправданной хитростью, но сейчас, когда его другом был вовсе не он, а Воронёнок, это буквально оскорбляло. Как будто кто-то прошёлся грязными сапогами по белой скатерти. — Мой брат стал генералом не просто так, — усмехнулась Изабелла. — И ты знаешь об этом. — Я видел это своими глазами, не надо мне рассказывать, — огрызнулся Эпинэ и тяжело выдохнул: — Извини… Я не хотел, чтобы это прозвучало так грубо. Девушка качнула головой и, подойдя ближе, положила руки ему на плечи. — Вы с Алонсо похожи, как два сапога, — ухмылка удивительным образом сделала её лицо лисьим. — И оба придурки. Он отвёл глаза. Дочери Ворона не понять, как сложно отучить себя постоянно винить себя за всё. Особенно после Ренквахи… Изабелла молчала, глядя на него прямо и открыто, и в глазах её, таких же синих, как у её отца, кипела жизнь. Взгляд его скользнул по её шраму и снова ушёл в сторону. Как объяснить ей то, что он сам не может сложить в слова? — Робер, — тонкие пальцы коснулись его волос, отводя за ухо седую прядь. — Если ты чувствуешь, что это нужно, поезжай за ним. — Почему это звучит так, будто ты даёшь мне разрешение? — на этот раз ухмылка появилась на её лице. — Потому что ты считаешь себя пленником, — её рука вернулась на его плечо. — Иначе ты бы ничего не мне сказал, а просто уехал. — Это не так, — не слишком уверенно произнёс он. — Я хотел… Сказать тебе, потому чувствую, что так правильно, — его руки легонько коснулись её плеч. — Потому что ты переживаешь. Изабелла прижалась лбом к его груди. Пальцы её смяли ткань на его плечах. — Я просто хочу, чтобы вы оба выжили, — в синих глазах её светилась тревога. — Не время умирать, Робер, — ночной ветерок всколыхнул её золотые кудри. — Слышишь меня?

***

— По лунному лучу ссыпаясь пылью, — Марсель дёрнул струну, и она ответила ему мелодичным звоном в тон. — В твое полузакрытое окно… Гитара Ворона отчего-то слушалась его, как родная. Словно чужой инструмент уже начал узнавать его… Или пьяному разуму просто так кажется? — Касаюсь щёк пушистою ковылью и проникаю горечью в вино, — первая рифма звучала так себе, зато вторая будто была создана где-то Рассветных Садах. — Беспомощно ищу я тень улыбки в глазах твоих, холодных, как хрусталь, — ледяной хрусталь, если быть точным. — Скользнуло что-то легкой серой рыбкой, — струна зазвенела особенно печально. — Я плачу, но тебе меня не жаль. Сказать по правде, в трезвом разуме виконт Валме и сам не чувствовал к себе жалости, но после двух бутылок вина… Этой дурацкой поэмы… И ещё двух бутылок… Ему хотелось плакать. И писать. И почему-то петь. Словно само нахождение в одном доме с Алвой и его выводком заставляло взять в руки гитару. Может быть, пойти купить свою? — Закрыться на замок предельно просто, — голос звенел в тон струнам. — В кругу из звёзд и догоревших свеч, — бумажка с текстом упала на пол, и Марсель прикрыл глаза. — Но чье угодно лопнет благородство в ответ на безразличия картечь. Благородство, прокляни его Леворукий… Как из этого светлого чувства, из желания защитить и обогреть раненого жизнью мальчика, сначала родились какие-то странные чувства к нему, а потом эта паршивая ревность? Андрес ведь тоже просто пытался быть милым сначала… А теперь он сам всё испортил. — Немного слов, за слогом не гоняясь, сказать в свою защиту мне позволь, — оруженосец смотрел на него из темноты мысленного взора. — Ведь знаешь ты, как трудно жить, скрываясь, и тайну превращать в слепую боль… Марсель откинулся на диване, глядя в каменный белый потолок. С каждым движением пьяных пальцев гитара звучали всё увереннее. Интересно, воронята учились играть так же? — Слепой душе не достается жалость, — пальцы уже болели, но прекращать казалось смертным грехом. — Коль скоро та к границе приведёт, — чья-то холодная рука сжала его горло. — Где нежность превращается в усталость и неприязнь кривит победно рот, — он тяжело выдохнул. — Я снова в пустоту кидаю камень, на дне колодца видя влажный блеск… Он опускает голову, глядя в распахнутое окно. Безразличные белые звёзды смотрят на него с ночного небосклона, лениво клонясь к закату. У самого горизонта нежно поблёскивает желтоватая утренняя звезда. — У края замираю временами, надеясь на ответа робкий всплеск… Музыка замолкает, и наступившей тишине Марсель слышит чужое дыхание. И сквозняк. — Мх? В дверях стоит худощавая черноволосая фигура. Синие огоньки глаз, перемотанная голова… Ворон. — А я-то думал, это сыну шестнадцать, — голос его звучит сонно и раздражённо. — С завтрашнего утра ты бросаешь пить. — Рокэ… — Сейчас не время умирать, — Алва был непреклонен. — Разве не так ты когда-то сказал?

***

Его волосы пахнут вином и апельсинами, и Айрис зарывается в них носом, прижимаясь грудью к его плечу. Пальцы сами перебирают чёрные пляди, белые ресницы трепещут в красноватом свете рассветных лучей. Как нежные крылья белой бабочки. Она проводит пальцем по его бровям, выискивая белые волоски. Рамиро всегда красив, но вот такой, сонный, домашний, он прекрасен вне всякой меры. — Хочу просыпаться так каждый день, — шепчет он, слегка приоткрыв глаза. — Иди ко мне… Айрис целует его, прижимаясь всем телом, и Рамиро обнимает её за талию, запуская молнии по всему телу. Длинные пальцы его скользят по её боку, перебирая острые рёбра. — Король благоволит тебе, — она прижимается щекой к его плечу. — Мы могли бы пожениться хоть завтра, разве нет? — Могли бы, — он гладит её по волосам. — Но я не хочу, — голос его полон мечтательности. — Не так. — Как ты хочешь, любовь моя? — Айрис чуть приподнимает голову, чтобы заглянуть в его светящиеся глаза. — Хочу, чтобы всё было красиво, — Рамиро гладит её по щеке. — Наши семьи, главный собор, красивая музыка… Ричард ведёт тебя к алтарю, — от такой картины горят уши. — И ты в белом платье… С золотом, как ты любишь, м? — Алва ведь не носят золота, — смущённо хихикнула она. — Я ношу, — он демонстранивно отводит волосы в сторону, показывая золотые серьги. В этом, конечно, нет большой нужды. Айрис прекрасно помнит ворона, что он надел вчера. Если честно, эта птица преследовала её всю ночь. — Любимый, — она приподнимается на руках, нависая над ним, и видит знакомую хищную улыбку. — А сколько детей ты хочешь? Не пятнадцать, надеюсь? Рамиро долго молчал, глядя прямо в глаза и беспорядочно перебирая её волосы, и без того спутанные после бурной ночи. Глаза его горят, и солнечные блики играют в его ресницах. — Одного, — отвечает он тихо, от всего сердца. — Девочку, — голос его вздрогнул. — Чтобы была похожа на тебя. Лицо горит, но Айрис не в силах отвести взгляд от его лица. Такого искреннего и счастливого. — Назовём её Катариной?