Child of vice II

Он чувствует, как чужая ладонь патокой скользит вдоль его собственного взбудораженного, покрытого испариной, особенно чуткого в этот момент тела. С его губ слетает судорожный вдох, когда эта самая ласковая девичья ладонь совершенно невинно задевает кромку черных брюк. Эта чертовка смотрит взглядом испуганно неловким, но господи боже, им обоим известно, что она прекрасно знает, что сейчас делает. Ее пальцы спускаются туда, куда бы не стоило, касаются тех мест, которых бы касаться не следовало. Уверенно сжимают возбуждение, каждым прикосновением оценивая его силу и размеры. Под изнеженной бархатистой кожей плоть набухает еще сильнее, наливаются кровью вены и первая белесая капля, медленно стекает по костяшкам, с головой выдавая бессмертного, чье лицо, несмотря на постыдность ситуации, остается подчеркнуто невозмутимым. — Ты ведь этого так и не получил, Рейдзи… — шепчет нежный голосок несколько интимно, отчего воздух в комнате сгущается, оседая на дне легких тошнотворно-сладким запахом разврата. — Я уверена, что ты так хотел этого, не сомневаюсь, что ты думал об этом… — Твоя фамильярность оскорбительна, — чеканит он, стараясь унять дрожь в ногах. Эта девчонка даже не слушает его: она подносит ладонь ко рту, кончиком языка слизывает белесую дорожку, испуская отчаянно возбужденный выдох, отчего ее ресницы вдруг трепещут и глаза предательски увлажняются. Она сдвигает коленки, а затем склоняется над чужим пахом и стягивая нижнее белье, обнажает крепкий горячий ствол. Ее губы сначала касаются головки, но в следующий миг уже плотно смыкают основание, позволяя ощутить тепло и влажность узкой глотки. Бессмертный невнятно кряхтит. С его уст срывается рык, и впиваясь когтями в подлокотники, он изо всех сил сдерживает себя, чтобы не вплести крупную ладонь в мягкие, такие родные волосы, и не совершить настолько грязные вещи, о которых непозволительно даже помышлять. Хотя он и мыслит. Вампиру искренне тяжело не двигать тазом, вбиваясь в этот богоподобный рот с мягким умелым языком, вытворяющим нечто сродни волшебству, искренне тяжело не произносить ни звука, сохраняя маску ледяного спокойствия на благородном лице. Нет, он не такой. Он всегда отрицал необходимость плотских утех, он считал, что это также бесполезно, как походы в церковь по воскресеньям и исповеди со святым отцом через плетеную деревянную решетку. Он находил это мерзким и ни разу не приятным, но эта девица секунда за секундой проникает все глубже, в самое сердце и самые утаенные чертоги разума, без всякого сожаления руша заповеди, которые оставались единственным смыслом долгие столетия. И не чувствуя этой поддержки, этого отрезвляющего презрительного голоса сознания, он явно не справляется: он грубо хватает девчонку за волосы, заставляет ее вобрать больше, двигаться быстрее, отчаянно скулить, распространяя вибрацию вдоль всего члена. У Рейдзи захватывает дыхание, когда чужой язык вытворяет абсолютно безнравственные вещи, когда глаза, такие знакомые, любимые и ненавидимые одновременно заполняются слезами. Он вдруг отстраняет ее от налившейся кровью головки и сам приникает к губам жестким поцелуем, его руки сжимают ее бедра, скользят вдоль изгибов, останавливаясь на самых интимных местах. А она все еще играет саму невинность. Рейдзи подводит девушку к столу, заставляет ее склониться над гладкой дубовой поверхностью, и грубо входит одним резким толчком. И чертовка довольно улыбается, чувствуя слабину вампира: она игриво подается навстречу, выгибает спину, запрокидывая голову и оставляя мажущие поцелуи на остром подбородке и высоко стонет, когда бессмертный входит в нее все быстрее. А последний, кажется, окончательно слетает с катушек. Сакамаки разворачивает девицу к себе лицом, впивается в распухшие раскрасневшиеся губы, и через некоторое время доходит до кульминации, прижимая ослабшее тело к себе. Несмотря на чувство стыда и разочарования в самом себе, Рейдзи выглядит по прежнему невозмутимо: его лицо остается бледным, движения рук — выверенными и лишь блестящие от похоти глаза выдают участие в минувших событиях. Девушка смотрит в них с неприкрытым интересом, лукаво посмеивается и качает ногой. — Ты могла попросить меня избавиться от тех отморозков… — задумчиво бормочет вампир переодевая рубашку и расправляясь с брюками. — Я бы ни в коем случае не отказал тебе… — Я знаю, — бессмертная опускает взгляд, скрывая грусть в глазах. — Но это бы уже не было местью… Я хотела видеть лица тех подонков… чувствовать их боль и безысходность. Мне все это довелось ощутить. — девушка вновь глядит на Сакамаки, едва касаясь ступней его паха. — Я безумно довольна, но… Остался еще кое-кто. Тот, кого я ненавижу больше всего. — Твой отец? Рейдзи замечает цветущую легкую улыбку на устах племянницы, но ни единый мускул не движется на его лице. Он на самом деле и не против избавиться от ненавистного старшего брата, который всю жизнь мозолит ему глаза, но отец все еще возлагает на того надежды, как на будущего главу семьи… Впрочем, до тех пор, пока второй сын не посмеет заявить об ином. А вампир уже давно готов выступить со своей кандидатурой. — Ты ведь мне поможешь? — Лисса подходит вплотную к дядюшке, утыкаясь носом в ворот рубашки и прижимаясь всем телом к крепко сложенной холодной груди. В этот момент перед глазами второго Сакамаки проносится далекое прошлое. Он вспоминает замок в котором прошло детство его племянников, вспоминает Лиссу — глупую, очень несмышленую и приставучую. Она постоянно пыталась добиться чьего-то одобрения, делала все, чтобы ее хотя бы раз похвалили, но отцу было все равно, другие братья были поглощены своими заботами, а Рейдзи… он с упоением занимался старшим ребенком Шу, искренне надеясь, что от того будет толк. И он совсем себе тогда не мог представить, что Эиджи мало того что не оправдает надежд дядюшки — будет убивать всех без разбора, марая руки в крови, и надругается над сестрой, позволяя унизить ее и своим друзьям. Бессмертный с отвращением выкидывает эту мысль из головы и не замечает, как оказывается в кресле, с верхом сидящей Лиссой. Последняя лишь сладко улыбается, крадя долгий безбожно развратный поцелуй, рукой скользит к ширинке брюк чувствуя под пальцами твердую плоть. Вампир едва ли может оправдать свое желание, но племянница совсем не ждет слов — она настойчиво добивается действий, и тот не без угрызений совести отдается эмоциям. — Можешь прочитать мне мораль позже, я все приму, но сейчас, — племянница смотрит своим горящим от возбуждения взглядом, — я предпочту маленькую шалость…

***

Рейдзи морщится от яркого света лампы, режущего глаза, и с трудом поднимается, обращая внимание на настенные часы. Ровно двенадцать ночи. Вампир, наблюдая за движением стрелок по циферблату, задумывается лишь о том, почему ему приснился этот отвратительный пошлый сон. Почему в нем была Лисса, и отчего ее поцелуи оказались так желанны, а ее образ — таким нужным. Сакамаки безнадежно стонет. Он вопреки своему постыдному стремлению поспать еще немного, чтобы, возможно, урвать чуточку этих касаний вздохов и возбуждения, поднимается и направляется в соседнюю комнату, куда уложил Лин. Последняя лежит под одеялом, уже менее бледная почти исцелившаяся, но все еще находящаяся без сознания. Рейдзи вооружается фонариком и проверяет зрачковый рефлекс, и убедившись в его наличии, присаживается на край кровати, разглядывая столь ненавистное лицо. Он проводит пальцем по впалой щеке, по бледным чуть пухлым губам и пушистым ресницам, зная, что сестра проснется не скоро. Бессмертный не вкладывает в свои действия никаких подтекстов или тайных желаний — он касается черт, будто слепой в попытке изучить, улыбается с виду нежно — на деле насмешливо, с присущим ему высокомерием. — Беспросветная дура, — шепчет он, бросая взгляд на пакет с кровью, подвешенный на штативе. — Да и кто мог подумать, что эта трусливая девчонка решит так тебя отблагодарить… Кто бы мог подумать, что Лисса, вечно робеющая под любым мужским взглядом и пьющая исключительно кровь животных, в страхе кому-то навредить, без всякого сожаления проломит череп той, кто протянул ей руку помощи. Рейдзи приходит к мысли, что за столькие века так и не научился понимать природу некоторых вещей, так же, как и не научился разбираться в людях. Похожее произошло ведь и с Эиджи, когда второй Сакамаки свято поверил в то, что тот станет поистине гениальным. Гениальность растворилась в бездумном насилии, воспитание и непогрешимость — в похоти, а вся надежда в этого монстра — в крови, коей последний затопил в свое время Баварию. Бессмертный поднимается, в последний раз окидывает взглядом сестру и выходит из комнаты, бесшумно прикрывая за собой дверь. Он спускается в столовую, трапезничая вместе с братьями, а затем вновь возвращается в комнату, предпочитая провести ночь в компании одной из научных статей. Мэй в это время лежит на кровати, бездумно устремляя свой взгляд на тарелку со стейком из отборной говядины и пюре из цветной капусты. С усмешкой она задумывается о том, что в этот раз повар не слишком то заморачивался идеями о том, чем «побаловать» господ, но этот смешок тонет в глухом стоне отчаянья. Вампирша каждый день проклинает тот миг, когда они с сестрой встретили Карлхайнца, каждую секунду она думает о том, чтобы было, послушай она Лин и не пойди следом за этим гадом… Все было бы по другому. Да, они вряд ли бы жили богато: обе бы работали в каких-то дешевых забегаловках или в отелях уборщицами, быть может, кому-то из них повезло бы стать хостесс и получать пару сотен долларов сверху помимо основной платы. Они бы отмечали новый год в KFC и ходили бы на множество фестивалей… Все это могло бы быть, но Мэй захотелось красивой жизни. Захотелось вместо фастфуда, есть лучшие блюда из мишленовских ресторанов, вместо автобуса и метро ездить на автомобилях премиум класса да еще и с личным водителем, вместо одежды из стоковых магазинов носить исключительно люксовые бренды. Мэй мечтала о красивой жизни, но и представить себе не могла, что плата за нее будет столь высокой. Она поддается минутной слабости и бессильно плачет, бессчетное количество раз извиняясь перед сестрой за собственную безрассудность. — Ты что, совсем идиотка? — вампирша не замечает, как перед ней возникает донельзя раздраженный Аято. — Ты думаешь она тебя сейчас услышит? — Иди к черту, Аято… — шмыгая покрасневшим носом, шепчет девушка, смотря на него блестящими от слез глазами. — Что ты только что сейчас сказала Великому мне?! У бессмертного вмиг наливаются кровью глаза: он хватает сестру за волосы, вздергивая ее будто тряпичную куклу, и вынуждает посмотреть на него. Мэй шипит от боли, запрокидывая голову, и чувствует, как предательски подкатывает к горлу страх. Ее брат в этот момент выглядит слишком устрашающе, со своим звериными оскалом и сузившимися до размера двух точек зрачками. Он смотрит на нее всего секунду, прежде чем стащить с кровати и со всей силы приложить затылком об шкаф. Вампирша лишь беззвучно стонет. Она готова рассмеяться от этого отвратительного чувства дежавю, ведь уже и по пальцам не может пересчитать, сколько раз ее прикладывали головой обо что-нибудь, но в раздумии она пребывает всего на секунду, прежде чем толкнуть Аято с такой силой, что тот едва ли может удержаться на ногах и с грохотом падает на пол. — То что слышал! — шипит девушка и позорно пытается сбежать, понимая, что преимущество не на ее стороне, но сделать этого не успевает, как брат хватает ее за лодыжку и тянет так резко, что буквально в следующий миг она оказывается растянутой на паркете. — Думала сможешь сбежать? Мэй ничего не говорит, с ужасом наблюдая, как оказывается прижатой к холодному дереву не менее холодным телом вампира. В его глазах сгущается тьма. Бессмертная ощущает это, и это чувство съедает ее изнутри. Она с животным, каким-то древним первобытным страхом смотрит на чужие губы, растянутые в самодовольно-разъяренной улыбке, на эти яркие зеленые глаза, мерцающие в полутьме дьявольским блеском и представляет себя маленькой полевой мышкой, загнанной в ловушку большим диким котом. Аято, кажется, улавливает эти эмоции, питается ими, удовлетворяется и захлебывается собственным превосходством, ибо по иному не объяснишь, почему вдруг его хватка на чужом плече слабнет, а взор становится мягче. — Скажи как тебе страшно, — низким голосом слишком интимно шепчет он, обдавая холодным воздухом изгиб шеи. — Жалкая приживалка с притязаниями на гордость и силу… Ты не находишь это самодовольным, а? Плоскодонка? — Отпусти меня, — Мэй смаргивает слезы, уводя взгляд куда-то в сторону. — Черт, плоскодонка, ты оглохла? Великий Я, спросил тебя о другом! — рычит вампир, отвешивая хлесткую пощечину. — Попробуй еще раз. Девушка затравленно молчит, мечтая лишь об одном: чтобы это быстрее закончилось. И бессмертный почему-то больше не требует ее говорить, спускаясь к бледной коже и впиваясь в нее острыми клыками. И в этот момент хочется закричать от того, насколько это больно. Мэй, наконец, понимает, что Субару несмотря на свою вспыльчивость и несдержанность был достаточно мягок, он кусал быстро, впивался не слишком глубоко и старался задержаться на одном месте. Аято кусает по другому — он вонзается жестко и безжалостно, он разгрызает кожу подобно голодному волку, будто пытается сожрать. Вампирша цепляется за крепкие плечи, плача навзрыд, но братец, кажется, и не думает останавливаться, оставляя укус уже с другой стороны. Третий Сакамаки едва ли одергивает себя и происходит это в тот момент, когда он начинает слышать бессвязный бред, слетающий с уст не вяжущей лыком сестры. Она беспомощно зовет Лин, свою маму, плаксивым тоном просит извинений и слишком уж ласково обнимает Аято. Так нежно, что тот в неверии замирает. Он смотрит на красное от слез лицо и глаза оттенка чистой бирюзы, смотрящие как-то неправильно и, право, не знает, что делать. — Мне так жаль, — говорит она неизвестно кому, — я не должна была этого делать, я не должна была вести себя так эгоистично, — продолжает шептать бессмертная, касаясь ослабевшими руками израненной, кровоточащей шеи. — Черт, — с досадой цокает вампир, понимая, что веселье прервано, и уходит прочь. А Мэй продолжает лежать. Она что-то бессвязно бормочет, пытается встать, но падает от слабости, ползет в неизвестную ей сторону, будто кого-то видит, оставляя на паркете алые отпечатки ладоней. Ей кажется в эту секунду, что перед ней стоит Рэн. Что она смотрит на нее своим спокойным безмятежным взглядом, и будто бы готовая слушать. И дочь ей рассказывает. Она рассыпается в извинениях, она просит быть милосердной к ней, просит понять ее и простить за все, что произошло с Лин по ее вине. Она почти хрипит, когда сил говорить не хватает, но в комнату, наконец, заглядывает Субару. Его взгляд темнеет… Он видит грязные кровавые разводы на полу и затем наталкивается на Мэй. Она лежит свернутая калачиком в алой луже, изредко расчесывающая укус. Вампир оказывается подле нее в ту же секунду: он присаживается на колени, обнимая ладонями бледное, как лист бумаги лицо, и чувствует нечто теплое, бегущее между пальцев. Вампир переводит взгляд на руки, и несмотря на то, что он знает, что увидит на них, все равно ощущает, как его охватывает ужас. Субару с усилием перебарывает это чувство. Он поднимает девушку и уносит ее в свою комнату, где укладывает на кровать в поисках аптечки. — Знаешь, — бормочет бессмертный, наконец присаживаясь рядом с сестрой, с небольшой коробочкой в руках, — видит Дьявол, между вами не так уж и мало общего… И как не прискорбно это признавать, но останься ты с Лин в этом доме и дальше, этого общего станет гораздо больше.