Inside

[ Amor Cortese - Medieval music academy ]

      За непроходимой стеной листвы дремало море, спокойно отгоняя к берегу ненужные предметы. Из темного леса, облаченного в густой туман, когда солнце еще только готовилось выйти из-за горизонта, на голый берег вышел один из вершителей. Вкус морской соли на губах навевал приятные воспоминания, о которых парень не хочет более вспоминать. За спиной между веток слышались шорохи и поскрипывание кожи под ладонью. Мужчина, снаряженный луком и некоторыми острыми орудиями, напрягся. Остановился, принюхиваясь к ночи, и расслабился, увидев перед собой второго вершителя. Он ничего не говорил. Только изредка покашливал и поправлял сердито свой кожаный пояс.       — Нашел?       — Нет, — отвечает первый, утыкаясь взглядом в белый песок под собой.       — Найдем. Нужно время.       Мужчина удалился обратно в лесную гущу, оставляя парня наедине с луной и звуками прибегающих к ногам волн. Отсюда ведь и началась эта история.       По пути обратно к центру леса, где и было убежище вершителей, когда плескания воды еще доходили до ушей, первый вдруг обернулся на звук со стороны и не увидел там того, кого ожидало его заходящее сердце. Да, его поглощала вязкая, окутавшая черную душу ярость, но то место еще осадком саднило горло, приказывала этого не делать. Но сделанное не вернуть. Парень возвращает взор вперед, вставая с колен, и видит вдали животное. То самое, что слух его резало, пугало. Белое, небольшое и благородное. С голубыми пятнами на шёрстке. Ядовитая ухмылка вернулась на свое почтенное на лице место вместе с подкипающим отвращением от смеющейся над ним иронии жизни. Невинность запятнана, мечты сожжены, стерты в прах с осознанием реальности. Облака превратились давно в тучи, с которых не перестает лить градом дождь. И ему, впрочем, нравится такое расположение. Здесь, по крайней мере, сухо и твердо. Здесь - на земле. И под воронье возмущенное кряхтение над головой он, стиснув зубы, хмурился.       — Ненавижу тебя, тупой олень, — легкий оскал после закусывания губы и острой ненависти взгляд, шепчет почти беззвучное, — убью.

***

[ They Took The Children - Sound Adventures (Mystical Phenomena) ]

      Джин опустился в кресло, устало потирая одной рукой переносицу, а во второй сжимал отрезанный клок каштановых волос. Он не знал, зачем хранил его. Прядь для него что-то значила. Нет, не трофей и не награду за победу в поединке: Сокджин чувствовал тошнотворную энергию в ладонях и смутное влечение рассказать всё Намджуну.       — Милый?       В дверях появился Джун, в чьих руках уютно повисло пышное одеяло. На обеспокоенном лице всплыл вопрос о состоянии любимого человека, он подошел к нему ближе, опускаясь на колени, и, уложив одеяло на кровать рядом с собой, вернувшись взглядом к нему, спросил тихо, дотрагиваясь аккуратно до чужих запястий.       — Всё в порядке? Что случилось? Ты в последнее время сам не свой, солнце.       Широкая ладонь на щеке. Набитое горечью лицо Джина обдало оранжевым темным светом, вдруг лягнувшего из-за сквозного меж щелью стен ветра.       — Я... Кажется, устал. Вроде, — осунувшийся вид нисколько не радовал. Только слабая ухмылка в знак благодарности за беспокойство и вновь вернувшаяся боль, внутри царапающаяся. — Нужно поспать, и всё пройдет, верно?       Улыбка его была не искренней, и Намджун это прекрасно видел. Не спрашивал ни о чем, лишь уложил на постель, заворачивая в теплую негу, и лег рядом, прежде оставив на лбу мягкий поцелуй.       — Спокойной ночи, солнце.       — Спокойной...       Отложенная на тумбу прядь сверлила своим присутствием воздух, и Джин от неё задыхался.

***

[ Humble Beginnings - John Debney ]

      Чимин выполнил свое обещание. За дворцом, на заднем дворике построили стеклянную теплицу. Большую и просторную. И в очередной раз, когда Ее Величество блуждало в еще голом садике, за толстым окном, тянущимся до потолков, смиренно покоился на кресле качалке король, монотонно двигающий носком легкой туфли, чтобы отталкиваться от пола, и наблюдал за процессом.       Чимин не любил ощущать тяжесть и жесткость. Пак предпочитал носить на себе мягкую, приятной кожи, обувь. Узкую, без каблуков, но богато украшенную. И если всё же из-за морозов приходилось надевать нелюбимую толстую, то обязательно под ней были связанные шелковой прядью или нежной шерстью утепленные гольфы, которые фиксировались кожаным креплением чуть ниже колена, чтобы те не спадали вниз и не морщились, тем самым портя достойный вид.       Присутствие его же было не беспричинным. Вместе с Аннабель по сырой, еще холодной земле топтался Юнги в поисках найти лучшее место для подаренных ирисов. Палец Чимина расслабленно гулял по нижней губе, убаюкивая и успокаивая самого хозяина, а глаза мерно плавали по двоим, что бегали по саду и одобряли почву для бесстрашных к холоду зелёных символов Франции.       — Нет же, здесь нужно немного порыхлее. Для воздуха, — лепетала Аннабель, надвисая над спиной Юна, учтиво следя за его движениями. — Вот, ты молодец, Юнги.       Смеётся. Нежно. Щуря глазки.       Чимин выдыхает.

***

[ The battle of Kerak - Harry Gregson-Williams ]

      Гнильный дурман, врезавшийся в нос сиесекундно, стоило ему очутиться в ночном лесу посреди хищников, совсем не отвлекал, сравнивая ситуацию и его беззащитное положение. Стекающие с обнаженных клыков капли багровой краски орошали не менее скверную землю. Мохнатые волки с большими ушами наблюдали за жертвой, шевеля ими, пристраиваясь к лучшему месту для толчка, чтобы напасть. Истерзать. Замучить. И умертвить. И чтобы не оттягивать чужой предвкушающий сон, хищники не медлили, водили круги, отдавая честь быть первым главному из стаи. Чимин в этой картине - крохотный кролик без обороны и защиты. И пока волки пристраиваются, Пак бежит от них, сломя голову, бежит быстро, хаотично перебирая непослушными ногами, цепляясь волосами за каждую ветку, ударяясь лицом о сухие стволы деревьев, но с надеждой лишь о том, что в конце пути его ожидает не то, чего он так сильно боялся. Щелкающие почти у пяток волчьи пасти с лязгом хлопались, подгоняя загнанного короля к тупику. И вот, он уже стоит, запыхавшись близко носом к скалистой стене без шанса на спасение, смирившись в ожидании своего часа. Поверженный кролик оборачивается, прислоняясь спиной к холодному камню, бледным лицом к медленно подступающим зверям.       Тишина.       Настолько глухая и давящая на голову, что следующий звук молнией прошелся по ушам. Волки затихли, оборачиваясь разом в одну сторону, откуда шел этот странный шорох. Более глухой и отчужденный. Более опасный, предвещающий смерть даже для них самих. Звери разбежались, пристыженно опустив морды в земли, скуля, поджав хвосты, скрылись с охоты, уступая место главарю этого леса. И Чимин выжидает. Слышит лишь биение собственного сердца. Лунным ниспадающим с ночного неба светом облачился удовлетворенный вампир с оскалом на лице. Он смотрел на горло жертвы, не отводил взгляда. По его локтям, достигая по пути запястья и срываясь вниз по пальцам, стекала кровь, а в самих руках еще билось животное. Запятнанное алыми погибающими цветами белоснежное полотно в лапах хищника отдавалось внезапным уколом в висках, тупой сжимающей болью под черепом в унисон пронзительному писку, заглушающий и без того лишившиеся слуха уши. Вампир, не сводя с него глаз, демонстративно подносит животное ко рту. Останавливаясь, чтобы прислушаться, чтобы насладиться чужим страхом. Для него это построенная сцена, а он в ней вымышленный королевской фантазией главный герой. Вот только конец у этой сказки печальный. Хищник вонзается в плоть оленя, пасть сильнее сжимает, лицо жмурит, скалится. И мгновенным рывком, высвобождая обмякшее тело, оказывается у самого Пак под носом.       Резкий вдох после падения, учащенное дыхание. Пак на своей постели. Снова видит этот отвратительный сон. Синий полумрак перед рассветом. Сбитые в мертвой точке мысли и слабая складка между бровей. Он устал уже.

[ Be With You - Edvin Marton ]

      И этой ночью, когда короля настигла наглая бессонница, Чимин, оставив Аннабель в ее спальне, направился в свою личную комнату, куда не подпускал ни одну душу. Кроме своей. И хоть она давно остыла, все равно остается пустой. Можно и не считать ее за единицу. Да. Определенно, в комнате не было ни души. Ни слез, ни отчаяния. Ровным счетом ничего.       Юну тоже не спалось. Неизвестно отчего - сон все никак не хотел навещать его отяжеленную мыслями голову. В полудрёме, проходя темные пустые коридоры в отсутствии зажженных свечей, он натыкается на слабые натяжные звуки струн. Приостанавливаясь, вслушивается. Плавная тихая мелодия доносилась с самого далекого места, откуда крошатся воспоминания приятные, специфичные на вкус. Грустная скрипка рассказывала о том, что поймут лишь немногие. Лишь те, кто прошел тернистый путь, кто почувствовал на собственной шкуре понятие утраты, измены и предательства. Все смешанные кислые слезы, накопившиеся во внутреннем сосуде под названием "душа" испарялись в воздухе под протяжную мелодию искренней ночи. Юнги аккуратно подкрадывался к источнику на цыпочках, стараясь не быть замеченным, и в желании не спугнуть музыканта, перемещался по коридору, достигая комнаты. Незапертая полуоткрытая дверь заманивала небольшой щелью. Плавные движения смычка словно по маслу мазала по инструменту, нежно, ласково, но с тем же вырывая с неё глубокую печаль, оставляла эхом в сердце яркую отметину. Острую непотонувшую боль. Парень, наблюдая за драматичной, но с тем же грустной игрой короля, опустился вниз, съезжая по стене спиной. С опущенным лицом, потупив взгляд сквозь полы, он слушал музыку. Слушал Чимина. Слушал его выброшенные нотами эмоции.       И слушал себя. Своё сердце.       Легкий трепет в груди от внутренних ран Пака, скрытых за толстым непробиваемым слоем маски, терзала жалость. Терзала невозможность помочь. Терзало всё. И даже когда их отделяла лишь одна стена, лишь одна незапертая дверь, войти первым никто не решался. Потому что знали - будет плохо. Плохо для них самих. И Юнги не выдает своё присутствие, но Чимин чувствует, что в выдуманном зале его сидит один зритель, покорно питающийся музыкой. Где-то по центру наслаждается чужой открытостью, уважает за это. Так свободнее дышать и легче становится. Правда, сцена вымышлена, и в горле упирается единственный последний ком, цепляющийся в плоть мертвой хваткой. Выходить не хочет — здесь хорошо. Внутри спокойно.       Внутри безопасно одиноко.       Скрипка перестает проливать мелодию,  а Юнги задерживает дыхание, потому что тишина слишком осязаема,  а воздух атмосферы настолько чутким стал, что на коже ощущался легкой паутинкой.

[ I love you - Edvin Marton ]

      — Здесь кто-то есть?       Голос суровый, серьезный. Медленный шаг глухим ударом отдавался в ушах Юна. Сбитый с толку парень вжимается сильнее в стену, надеясь, что каким-то мистическим образом он сольется вместе с ней воедино, становясь одним целым. Но попытка оказывается проигрышной. Вампир подгибает к себе колени, увидев около себя длинную тень короля, намеревающегося выйти с запретной спальни. Шаги прекратились. Королевские ноги под носом самого Юна ждут, когда тот поднимет голову.       — Что ты здесь делаешь?       В ответ молчание. И, кажется, смирение. Наверное, Юнги совсем выжил из ума, раз смеет Пака ослушаться.       — Ты ведь всё слышал, да?       Голос уже не такой жесткий как ранее. Более спокойный, мерный.       Короткое копошение сверху, и вот король протягивает ему руку. Юнги смеет поднять на него свой взгляд.       — Вставай.       — Вы меня не накажете? — дрожь в голосе и слабость в коленях. Не в силах встать, наверное, от страха.       Чимин на это только слабо улыбается, вопросительно вздернув одну бровь.       — Если и наказал, то только твой слух своей нелепой игрой на скрипке.       Юнги в одну секунду переводит взгляд в его глаза, а в следующую, касаясь пальцами королевской ладони, хмурится.       — Она была прекрасной.       Король замер в одном движении, пока тянул за руку Юнги, чтобы помочь встать на ноги, и обескураженно, совсем к этому не подготовившись, на полпути потупил глаза в каменные полы коридора, скомкано пытаясь что-то сказать в отместку. Но слов всё не находилось. Сценарии, прописанные наперед взлетели под свободным игристым ветром, что давно хотел вырваться на волю, и теряются в разных частях маленького, но уже не столь бесцветного мира. Теперь его очередь топить в них свои размышления. Топить в нем терпкую благодарность. За что? Он и сам не знает. Улыбается только собственному ощущению в груди, теплом по всей клетке распространяющимся. Пряди за ухо загибает. И не от раздражающей неидеальности, а от желания видеть полную картину, незанавешенную ничем, мешающим его взору. Только сейчас, войдя обратно в покои, он замечает, что до сих пор держит чужую хрупкую руку. Хочет, чтобы это осознание пришло минутой позже, но отпускает. Поправляет белый ворот ночной рубахи, засучивает спущенные рукава, садясь на край кровати, и, сминая губы, сдирает зубами кусочек кожи, окончательно запутавшись в своих намерениях. Зачем он это сделал? Никто не знает. Умиротворение вдруг слышит внутри себя, и сердце успокаивается, когда Юнги напряженно возится в кресле, пытаясь принять одновременно скромную и подобающую перед королем позу. Но, видит Чимин, попытки тщетны. Наблюдает, надсмехается над ним тихо, облокачиваясь спиной на подушки у изголовья, смешок в себе давит, стискивая челюсти. И не замечает, как под колыбелью уютного копошения и приглушенного ворчания, засыпает.       А Юнги, услышав тихое сопение, перестает двигаться. Подходит, осторожно ступая по ковру к спящему ближе, и удовлетворенно хмыкает, сощурив глаза от приятной представленной картины.       — И всё же, Пак Чимин, Вы беззащитны, какие бы стальные стены пред Вами не были, — шепчет брюнет в полуметре от лица.       Оборачивается. Тушит свечи. И когда выходит из покоев, он не слышит вслед хриплое:       — Всё верно, Ким Юнги. Спокойной ночи.       Зачем? Никто не знает.

***

[ Swordplay - Harry Gregson]

flashback

      «‎Дивону было неугодно наблюдать за правлением могучего королевства своего родного брата, и вершина престола короля Диаваля ослепляла злобные, заливные чернильной завистью глаза подавленного родственника. И было в этом королевстве неспокойно жителям, ведь правил этой землей сам вампир благородных кровей. Здесь сохранялась междоусобица. Мир людей и мир вампиров постоянно испытывал давление с двух сторон. Мир находился в страхе. В страхе быть загрызенным и убитым хищным зверем. Родной брат короля ненавидел их всей своей корыстной и жадной на власть душой, презирал и харкался при упоминании клыкастых. За что сидел под чутким наблюдением личной, подосланной самим Диавалем стражей.       С года в год могущество его росло, а королевство процветало. Не выдержав более и не вытерпев, Дивон, раскрыв слабые места хищников, погубил его приближенных, а затем добрался и до самого короля.       "Серебро их губит, братья!"- кричал он громко народу.       Собрав воедино армию свою, изгнал зверей с царства поднебесного, кровавым маревом залитого, и сверг Диаваля, родного брата своего с престола великого. Да указом багровым по пергаменту чистому писал законы новые, против вампиров заключенные.       С тех пор, вампиры стали роскошным и редким напитком для людей. Дивон ввел в обязательство иметь при благородных Господ хищника прирученного, на колени позорно поставленного, и испивать с него целебную, омолаживающую, богатую полезными свойствами вампирскую кровь для продления жизней человеческих. И в честь масштабного переворота и восхода на трон король подарил сыну прекрасную и покорную вампиршу, свою роль сосуда смиренно выполняющую. А бывшего короля наглым образом, предавая родного, избил, изранил металлом коварным и выбросил, словно мусор, оставляя доживать последние секунды жизни в лесу, где ему было место.       Народ слагал легенды о великом короле Дивоне, что поверг ужасных хищников и убил ради спокойной жизни людей родного брата своего. Великим был король, да вот обманутым оказался.»‎       Хосок вздохнул, с тихим хлопком закрыв толстую черную книгу, и, повернулся к читателю лицом, смеряя его теплой улыбкой.       — История длиною в жизнь, мой дорогой, закончится розовым холодным рассветом на свежем воздухе за горизонтом. И лишь тогда прорастут из под снега белые подснежники.