Inside

[ Rosa — Yasmeen Amina Olya ]

      — Девять шагов вперед, — звонкий поучительный голос Аннабель вызывает сдавленный смешок у её уже личной официальной фрейлины и Юнги, сидящих на мягких пуфиках рядом с кроватью, на которой юная королева, болтая ногами и взмахивая в воздухе указательным пальцем, лежит на животе и лепечет правила настольной игры. В окна светит солнце, согревая стены замка, и, несмотря на заснеженную зиму, внутри довольно тепло, поэтому девушки позволяют себе остаться в одних ночных платьях, несмотря на присутствие в комнате одного юноши. Фигурка опускается на черную клетку. — Пешку на пять шагов назад, Юн.       Юнги вздрагивает от колющего приятного стягивания в груди при упоминании его имени в непривычно ласкательной форме, как по обычаю делала это его мать. Худую спину сквозь тонкую атласную блузу греет каминный огонь позади него, а в лицо неприятно и неожиданно изредка брызжут сквозь щель яркие лучи, отчего Киму младшему приходиться постоянно морщиться.       — Куда? — он хмурит брови, отвлёкшись на секунду из-за противного солнца, и вновь встрепенувшись, наклоняется, сминая локтём коленку, ближе к столу, чтобы прожевать суть ещё пока непонятной для него игры.       Пальцы Аннабель опережают чужие, захватывая фигурку слона, и опускают на пять клеток ближе к началу поля.       Юноша отстраняется назад, нахмурившись ещё сильнее, и озадаченный процессом наблюдает уже за ходом Эми. Две игральные кости кубарем катятся по дощечке и, наконец, останавливаются на цифрах "6" и "6".       — Tu veux rire! — восклицает королева, поднявшись на ладонях.       Фигурка Эми располагается на зеленой клетке, отчего получает ещё несколько дополнительных ходов. Девушка отвечает ей что-то на непонятном для Юна языке и смущённо напрягает уголки губ, чтобы не улыбнуться ещё шире.       — Mon Dieu, Эми! Ты так скоро опередишь королеву!       Теперь Аннабель не лежит на постели. Сминая ногами подол ночнушки, она, спотыкаясь, усаживается за стол и вдумчиво разглядывает поле, мечась с одной стороны на другую. Глаза её пылают азартом, но сквозь маску счастья Юну всё же видна настоящая скрытая боль светловолосой мученицы, что носит в себе пожизненное королевское клеймо невзаимности. Сонные, но с тем же старательно распахнутые для натянутого воодушевления глаза с красными еле заметными в них лопнувшими сосудами. Высохшие синяки от слёз все ещё, кажется, хранят в себе очаг скопившейся жидкости, желающей вырваться наружу горьким несчастным напитком, отравленным до изнеможенного бездействия королевы – поступки, умоляющие сделать хоть что-нибудь, лишь бы обратить внимание Пака на себя. Но очевидная реальность сдирает розовую корку с роговицы, молоточком отскабливает облака, и вот, бывшая принцесса, оскверненная нелюбовью, падает в свой бесконечный омут неверия и вязкого отчаяния. Её ещё не отпускает бессонница и беспокоят боли.       — Анна?       Уколом в лёгкие вонзается вернувший королеву из забытия вопрос служанки, и Аннабель, быстро собравшись, искренне улыбается и кидает кубики. На игральной доске выпадает "четверка".       — Это нехорошая игра, — говорит вдруг Юнги, собираясь встать из-за маленького столика.       — Что-то не так, Юн? — Аннабель удивляется и, ухватившись за его руку, бережно тянет обратно, обращая лицо к королеве.       Юнги не знает, что ответить. Ему, кажется, почудилось.       — Всё хорошо, Аннабель, я немного был не в себе, прости. Продолжим? — вампир садится обратно и, состроив предвкушающую гримасу и соединив кончики пальцев вместе, наклоняется к краю стола.       — Что ж, — меняется королева, — Моя фигурка попадает, — пешка отмеряет четыре шага вперед, — В пучину?!       Аннабель в проигрыше валится на стол, помещая голову на ладонях, скрывая на лице вновь вылезшую печаль, а Эми с Юнги не сдерживают злорадное хихиканье.       — Королева проиграла. Ваша пешка выбыла из игры, мадам, — подводит итоги служанка, нагибаясь, чтобы собрать все игральные фигурки и кубики, отчего ажурный её воротник ночнушки игриво касается и водит на поверхности стола невидимые дорожки. Аннабель нужно отвлечься от едких вчерашних мыслей в голове.       — Во что ещё поиграем? — не успокаивается Аннабель, запрыгивая обратно в незаправленную пышную постель, топчет ногами скомканное одеяло и перекидывает подушки на другую сторону, отчего одна из них опрометчиво врезается в лицо служанки и сломлено падает на ковровый пол.       Секунду молчания сменяет ответный удар, и даже сам Юнги поддерживает детскую забаву, выискивая поблизости подходящую плюшевую утварь. В глаза бросается брошенная в углу игрушка, Юнги хватает её и бросает в королеву. Начинается настоящая мягкая битва между тремя вождями подушечных королевств и пододеяльной армии. Пуховый щенок, подгоняемый быстрыми чужими перебежками, прыгает от одной макушки к другой, ударяясь о кровать, стены, тумбы, путаясь между ногами. Громкий смех значительно разнится с тем, что обычно происходит в этих серых стенах замка, и подводит четкий контраст в глухой тишине коридора, по которому уже льются крики неугомонных, по спальне бегающих и прячущихся от врагов ребят. Маневры, рассчитанные, казалось бы, до мелочей взрываются в пустоте и растворяются вместе с мёртвым беззвучием, вошедшим в комнату вместе с королем Паком.

[ Coventry Carol - Libera ]

      Презрительный его взгляд скользит по каждому из присутствующих, что тут же заткнули пасть своей забаве, и, наконец, останавливается на щенке в руках Аннабель. Каждая песчинка густого воздуха, подобно подданным родного королевства, дрожит от страха стать подопытной в одной из многих жестоких игр под языком гильотины. Каждый вдох в этой комнате, кажется, может быть последним — непредсказуемый характер Пака может сотворить любую вещь, стоит ему произнести свои мысли вслух. Тело напрягается, сдавливая невышедший прерванный смех, ровно перед внезапным появлением надвигающегося ужаса. Молча подойдя и схватив девушку за предплечье, отчего та сдавленно начинает шипеть и хватать ртом воздух сквозь стиснутые от боли зубы, Чимин выдергивает из рук порванную игрушку, окатив свою жену с ног до головы прожигающей лоб ненавистью. Он тяжело поворачивается, сжимая губы, вышагивает к двери и перед выходом краем глаза замечает, как Юнги напуган. Не шевелится, не дышит, кажется. И правильно. Пак давно потерял бывшую твёрдую хватку, славящуюся своим металлическим послевкусием на кончике языка. Короля нужно бояться. Иначе мимолетное непослушание приведет к его неблагоприятному завершению.       Добравшись до личных покоев, с раздражающим цоканьем Чимин валится на свою двуспальную одинокую кровать, сминая под собой идеально заправленную постель, размножая по одеялу сотню неровных складок, и с глубоким выдохом смотрит на потрёпанный подарок двоюродного брата. Набитая перьями голова вяло висит на тонкой пустой шее, представляющей собой уже простую нитку. Он освобождает верхние пуговицы блузы, снимает с запястий браслеты, помещает кольца в небольшой расписной сундучок и, сняв предварительно обувь, встречается спиной с непрогретой простынью, всё так же крепко и раздраженно обнимая пальцами игрушку.       Юнги, в свою очередь, этой ночью не спит. Чувство вины терзает его душу, а совесть громко кричит и давит на уши плотными оскорблениями и прямолинейным бичеванием.       — Ай! — протяжно и тихо шипит вампир, уколовшись об иглу. Белые нити крепко прилегают швом к лоскутьям, соединяя концы вместе.       Вампиру даже приходится выйти в лес, чтобы позаимствовать у жадных птиц перья. Хоть это занятие времени много не отнимает: Юнги в первый раз в лесу Паков, и звери, передавая друг другу сигнал безопасности с чужих лесов, относятся к нему спокойно.       Мягкое содержимое непослушно вываливается наружу, стоит Юну упустить возможность вовремя сделать последние узелки. Он бурчит под нос приличные ругательства и, наклонившись к ноге, собирает вышедшие из игрушки перья.       — Это конечно же не то, что было, но моя тоже милая, — довольный Юнги улыбается своей нелепой, но законченной работе, возвышая белого медведя к свету каминного пламени.       Держась за кривые лапки мишки, он заставляет его танцевать, качая в стороны, а сам начинает напевать материнскую мелодию. Неожиданно умолкает, осознанный взгляд его обращается к чёрному небу, сквозь окно, далёким звёздам. Теплая, но горьковатая картина перед ещё неокрепшим младенцем формирует из остатков воспоминаний густую печаль и необъятную тоску. Неизвестная история матери пробуждает в нем сотню вопросов, ответы на которые, как назло, никто не скажет. Умолчит.       И следующим утром он неловко проходит мимо личной стражи, которая даже и не против вторжения, по коридору и, наконец, дойдя, стучится в покои короля, переминаясь с одной ноги на другую. Любой звук: шаги, голос или хотя бы какое-нибудь шуршание — ничего нет. Признак того, что личная комната не пустует — дает гарантию ненапрасного присутствия, которое оказывается бесполезным. Никто не открывает и приказа не отдает. На пустых стенах висит одинокая картина с изображением Чимина, притянувшая взгляд Юна. А на самом полотне — вычеркнутые глубокие порезы на лице, исписанном белыми мазками из-за королевского отвращения к самому себе. На пальцах красуется бардовое пятно, размашисто проявляя некогда нарисованный в них бокал. Юнги задается вопросом, что сподвигло короля испортить данную работу, но вовремя осекается, потому что со стороны доносится шорох. Хватило шести минут, Чимин уже стоит в проеме, скрестив руки на груди, и выжидающе смотрит на парня, посмевшего нарушить покой короля. Юнги забывает, зачем, но пробуждается запоздалым эхом дверного скрипа.       — Что? — спрашивает Пак, стараясь не переводить взгляд на то, что прячет юноша у себя за спиной.       Юнги осторожно протягивает ему ручной работы игрушку, на которой игриво блестят две яркие, но разные по размеру пуговки, и смеет посмотреть в глаза, виновато опуская подбородок. Королевская ладонь, сорвавшись с косяка, смахивает её с хрупких чужих рук, и после, презрительно потерев воздух между пальцев, прикрывает ими лицо, холодные кончики охлаждают усталые веки, и вся ладонь следом зарывается в непослушные светлые волосы.       — Прочь, — вопросительно выходит из губ Чимина, отчего парень неуверенно сжимается, не понимая до конца представленную картину. — Я сказал тебе, ты не слышишь?       Юнги сжимает губы, потупив взгляд на обувь. Уйти без извинения не может, взывая на поединок лицом к лицу грубую дерзость.       — Это моя вина, Ваше Высочество.       — Величество, — поправляет король, стуча нервно ногтями по белому дереву двери.       Трудно проглатываемый ком напряжения режет Киму горло, не в силах сделать что-то достойное, он только мнёт пальцы, тем самым немного мысленно вручая себе пощёчину за нелепую ошибку.       — Величество, — исправляется бледный, — Я взял эту игрушку.       — Эту игрушку? — в тоне голоса Чимина яркое открытое возмущение, выжидающее чего-то более удовлетворительного, что утихомирит его оскорбленную гордость.       Сотня мыслей проносится с глухими ударами в унисон биения сердца в поисках найти подходящее слово. У Юнги заплетается язык, в голове прорепетированные фразы превращаются в путаный комок несвязных чернеющих нитей, выползая наружу сумбурной кашей. Взглянув на полку за спиной короля, он, наконец, собирает воедино мысли.       — Вашу ценность, Ваше Величество.       Это вызывает одобрительно вздернутую бровь у Пака, явно не ожидавшего от парня правильного подхода, который вдруг благополучным образом успокоил в секунду его бунтующую кровь.       — Мне безразлично чья вина, — выдыхает король, — Итог один: подарок изуродован. И зачем мне твой? — его взгляд, метнувшись к плюшевому медведю на полу, разочарованно потухает. — Он напоминал мне о хороших временах, Юнги, и вы его бессовестно разрушили. Пинали, швыряли, — с каждым словом Чимин мрачнеет, становится телесно каменным. — Иди спать. Это приказ.       Юнги стискивает зубы оттого, что весь труд пошел насмарку. В животе извергаются крохотные вулканы, а глаза так и просятся полезть на лоб, да вот беда — король ещё рядом. Он низко кивает и уходит, мягко стуча пятками по ковру коридора по пути, в свою комнату. Чимин, провожая его взглядом, закрывает дверь, прежде забрав с пола белого медведя, пока никто не видит. И отданный из уст приказ идёт Юнги на пользу. Спать — хороший приказ.

***

      — Невинность тебе к лицу, Намджун.       Старший обходит его, не отрывая ладонь с чужой спины, и располагается сзади, рассматривая Намджуна в отражении зеркала. Джин поправляет его непослушные пряди, закрепляя бумажный венок на макушке тонкими заколками. Синие лепестки незабудки мягко касаются лба, шуршат под пальцами старшего.       — И последнее, — руки Джина окольцовывают шею мужчины, и за ухом тихо щёлкает застёжка, — это тебе, любимый, — заканчивает он, быстро чмокнув Джуна в щёку, согретую мимолетным прикосновением губ и лёгким румянцем.       — Боже, что за милость снизошла на тебя.       На груди приглушенно блестит клевер, заключённый в кулон под застывшей прозрачной смолой, по краю которого вьются ажурные узоры в виде тонких ветвей ивы. Намджун тянет руки назад и заключает парня в объятия, чувствуя на коже шеи чужое дыхание. Предложенная хозяином дома комната, построенная в годы престолонаследия за церковью, хоть и мала для этих двоих, но с тем же уютна, ведь Хосок сказал, что это пока что лучшее, что он может им предоставить. Заодно Идон не одинок. Вечерами они подолгу сидят втроем за одним столом и обсуждают всё, что взбредет в их полную сумбурных размышлений голову. В особенности Идона, который ежедневно умоляет, сложа ладони вместе, пройтись вместе с ним по лесу. И старшие не могут отказать — слишком искусно тот владеет способностью умело и жалобно просить о том, что хотят его горящие черные глаза.       В этот вечер вместо того, чтобы разделить ужин на троих, Джин берёт Намджуна за руку, недавно покоившегося на стуле и любующегося подарком, хватает с собой небольшую сплетенную вручную корзинку и, оглянув комнатку, чтобы ничего не забыть, выбирается с любимым на ночную прогулку, попутно перед выходом закинув в рот небольшую порцию сладости.       — Куда мы идём? — спрашивает Намджун и закрывает глаза, на которые натягивается широкая лента и завязывается на затылке. Кожу приятно ласкает ветер, согревает щёки красным румянцем, а меховые подолы оставляют после себя кривые дорожки.       — Не порть секрет, милый, — Джин ведёт его под руку, пока они, спотыкаясь о снежные бугры в ночи, не оказываются у небольшого замерзшего озера. — Можешь снимать, — говорит старший и, поняв, что Намджуну самостоятельно не развязать узел, помогает. Повернув лицо, он обращает внимание на то, как старший опускается в хрустящий снег на одно колено и протягивает в руках небольшую раскрытую деревянную шкатулку, с золотым в ней сияющим кольцом.       Обращенный на Джина взгляд заставляет неловко повести плечами, по ногам бегут мурашки, заставив владельца содрогающегося тела заёрзать от холода и непонятного страха. Ткань зимних брюк под коленкой начинает пропитываться холодной растаявшей водой, потому что Намджун не может пошевелиться, а Джин — встать раньше положенного. Не веря, он поднимает кольцо на показ лунным тусклым лучам, читает короткое "люблю" и, кажется, чувствует стягивающие горло оковы, не позволяющие сделать вдох.       — Станешь навечно моим? — дрожащие белеющие уста молвят мантру, которую он репетировал ночами, и находятся сейчас перед тем, кто невесомо кивает, раскрыв от удивления рот, кого безумно и до боли своих искусанных губ целует мокрые и чужие. Нет, родные. Хмуря брови, скользит губами нежно, словно запоминая каждую клетку, впитывая все до единой секунды в себя, ворошит языком воспоминания, пробуя, питается запахом и разлепляет глаза, блаженно облокачиваясь на Намджуна и опуская голову ему на плечо. Холодная рука следом ложится на его разукрашенную опавшими снежинками макушку.       — Я твой с первой нашей встречи, Джини. И всегда буду твоим, — шепот на ухо, горячим мёдом ложится по краю, достигает мочки и оставляет в том месте теплый поцелуй.       Выпущенный пар двоих сливается вновь воедино. Чувственная отдача друг другу разогревает пылающие сердца и немеющее тело. Намджун крепко сжимает пальцы старшего и переводит взгляд за спину. В окнах церкви горят свечи. Джин ловит его взгляд теперь на себе и получает удовлетворительную улыбку, намекнув одними лишь глазами, что хотелось бы продолжить именно там. Наспех надетое кольцо и приглушенное хихиканье сливается с хрустящими перебежками. Войдя с громким стуком двери внутрь, пошатнув пришедшим с улицы ветром пламя свеч, не рассоединяя рук, они валятся на пол меж деревянных скамей, где обычно сидят люди, приходящие на молитву. Однако исповедью в зале и не пахнет, вокруг сплошное горячее желание и еле уловимый аромат благовоний, которую очень вовремя потушил прислужник до прихода мужчин.       Шурша одеждой, Ким старший седлает Джуна, сжимая бёдрами тело, стаскивает с себя меховые одеяния, приподнимается, чтобы расстегнуть штаны и, сняв их полностью, швыряет ненамеренно на отполированный у стены крест. Намджуну нравится эта твёрдая и уверенная хватка, поэтому он повторяет то же самое и молча наблюдает за ним, похотливо улыбаясь. Бровь его поднимается ввысь, как только перед его носом с лязгом звенит цепь с кожаным ошейником на конце. И он понимает, что Джин просит его об этом. Поднявшись на локтях, Намджун одобрительно принимает подарок и, не разрывая зрительного контакта и почти касаясь кончиками носа, застегивает приятные оковы на шею партнеру, выдохнув желанный поток в лицо напротив. Джин не выдерживает и обрывает процессию внезапным толчком вперед для поцелуя, который изначально оказывается мокрым промахом, а затем, найдя губы, смыкает свои с чужими. Последующая влажная дорожка вдоль шеи распускает по телу приятные мурашки. Он нежно выцеловывает плечи, медленно одаривая их лёгким покусыванием и бережным вслед за ним зализыванием. Намджун облегченно опускает затылок на пол, потянув за цепь и прикрывая глаза от удовольствия, когда пухлые губы проплывают по коже вниз, и рефлекторно поднимает таз навстречу горячему ротовому воссоединению. Младший запускает пальцы в светлые волосы Джина и давит, помогая не сбиться с темпа. Намджун раскрывает рот от нарастающего возбуждения, а Джин, на секунду отвлекшись, отсоединяется с характерным звуком от органа, и, причмокнув, тонет в желании заполнить этот самый раскрытый рот собой, но чужая рука вновь настойчиво давит на макушку, насаживая блондина на свой требующий продолжения член. Язык его игриво вырисовывает на головке круги, дразнит хитро уздечку, от чего приглушённые выдохи его разносятся врознь тишине эхом по церковному помещению, брызгая по стенам повторяющуюся комбинацию. Намджун рычит, настойчиво вдалбливаясь в рот блондина, сжимает его светлую челку и выгибается, окончательно не совладав с собственными судорогами, по которым давно соскучилось изголодавшееся тело. Разрядка бьет пульсацией, гуляющей по венам с кровью, разгоняет в нем эйфорическую волну дикого вожделения, а рот ловко сменяют оголенные ягодицы, капризно трущиеся о фаллос с просьбой одарить взамен той же приятностью, что сделали недавно его наливные губы, уже нашедшие свое место за ухом партнера. Цепь звонко гремит, тяжело упав концом на пол, а руки агрессивно стягивают и сжимают потную кожу бёдер, насаживая покорного Джина на себя. Он прогибает спину, послушно скачет, не сбивая ритм, и от чувства обезвоживания, сглатывая слюну, восполняет жажду глубокими жадными и размашисто гуляющими поцелуями. Намджун нащупывает рядом выброшенную ленту и, плотно завязав чужие глаза, опрокидывает Джина на пол, сменяя место всадника. Раздвинув широко ноги, он вновь входит в него, возобновляя скорость, навёрстывая упущенные возможности побыть наедине.       Здесь двое наслаждаются друг другом.       Здесь двое не боятся быть замеченными или раскрытыми.       Здесь двое, наконец, не боятся полностью любить друг друга.       Они глотают ртом каждую свободную частицу воздуха, все никак не могут им напиться, вдоволь насладиться. Спущенные с поводков собачьи королевские ошейники теперь не давят и не стягивают горло. Отныне заполняющая грудь свобода облегчает вес тягот и обязанностей.       Отныне эти двое возлюбленных свободны.       И, наконец, искренне счастливы.       Однако, единственный в этих стенах одинокий юноша все же несчастлив. Идон стоит за дверью тех, кто удовольствие друг от друга получает, и, скрепя ногтями ручку, сердится. Так сильно, что из глаз предательски несчастно слёзы льются от тоски по любимому. Он шепчет, взывая, имя его, словно читает необходимую сжирающую до дыр молитву, мантру повторяет, и пальцы в волосы зарывает, опускаясь по двери вниз, сминая солёные искусанные губы.       — Отец, — сломлено тонким голосом тянет и зовет прислужник, отчаянно утешая и лаская своё хрупкое тело под хлопком ночнушки дрожащей рукой, — Я же голоден.