Братишка (часть 2)

Разбудили, когда пришла терапевт. Матушка всегда так делает, чтобы я не успел придумать, как повеселить врача. Не понимаю. Им же правда скучно. Хотя, эта кажется весёлой. Впервые вижу её. Раньше бы обрадовался новому, непуганому человеку. А теперь поебать. Неохота тратить силы на чужих. Старею. Или хреново слишком. Вот невезуха… Но всем назло делаю вид, что давно так задумал и доволен результатом. Докторша долго не возилась. Диагноз, рецепты, приходите на анализы, нужен ли больничный. В смысле – нужен? А, блядь, мы же ещё что-то сдаём. Что?.. Да похуй. Придумали эту новую систему, ЕГУ какую-то. Сами не понимают до конца. Я тем более не должен. Одели меня как на северный полюс, намотали два шарфа. Я добавил свою зелёную штуку. Пусть лечит. Остальное снял, кроме обычных домашних порток и своей, назад отвоёванной, футболки. Всё равно парюсь под одеялом. На улице ветер холодный, говорят. Но окна закрыты, а солнце смалит. В доме получается жара. Мать наохалась, насуетилась. Но вот по ней видно, что рада новенькой терапевтихе. Они подробно обсудили погодные аномалии и их влияние на организм. Вчера холодно, сегодня теплее, завтра похолодает, к концу недели опять, а голова, а суставы… Еле разошлись. Звонит на работу, что с обеда опоздает только на полчаса. Ого, уже обед? Старшой забил на попытки снова меня одеть. Поправил подушку, подоткнул одеяло. Может, я и правда доволен. С больными братец – чисто наседка. Дни напролёт будет рядом вертеться и вот это всё. Я буду капризничать и выебонить, чтобы совсем не отходил. Через боль в горле и муть в голове просвечивает что-то вроде счастья. Мирон гладит по макушке, спрашивает: - Ну, доплавался? И кто виноват? - Погода, - кое-как хриплю. - Иди ей морду набей, пока не поменялась. Он краснеет и вылетает из комнаты. Так, сука, что я спизданул? Ёбаный мой рот! Да, я доволен: отвалятся голосовые связки нахуй с ангины этой. И курить от неё не хочется. Чисто гешефт. Мирон мамку спровадил, собрался в аптеку. Уже нормально всё, или изображает? Не, нормально. Как удав. Когда он водил носом по докторским каракулям, я вспомнил про очки. Заставил позвонить в поликлинику, записаться к окулисту. Брат согласился в обмен на обещание больше не шантажировать воплями. Подумал и совсем запретил говорить, выдал ручку с тетрадкой. Лучше не придумаешь! Я сразу нарисовал его в виде лысого Гитлера в косплее Хелло Китти, зигующего градусником. Но показать не успел. Талончик предложили на вот-вот или на пятницу. Был бы хитрее, не проговаривал вслух половину ответов регистратуры, смог бы выбрать второе. А так под пинками бегом побежал, скоро вернулся с рецептом. Очень скоро, как будто его всюду вперёд пропускали. Я успел нарисовать ещё только три обличительных скетча и попытался написать стишок из одних матов. Не вышло. Как бы ещё с батей по душам поболтать для вдохновения? Нет, выздоровею – снова попробую. Такие вещи каждый взрослый должен сам уметь. Пока смотрю, как из-под воды, и на мир снаружи, и на свои мысли. Всё болит и ломит, будто ночью заново отмудохали. Нет, наоборот. Ночью было плохо, но сразу прошло под руками братика. И теперь меня бы обнять, пожалеть. Но врачиха сказала: постельный режим, не беспокоить. Так этот мудак пришел, нафаршировал меня лекарствами, заставил горло полоскать, изверг. А потом: «Отдыхай, не буду мешать» - и съебал на кухню. Можно такое вынести?! Когда жар немного спал, минут через десять, я попёрся следом. Без цели, просто так. Братишкин фейс будто никотин подменил: когда не вижу, дыра в пространстве-времени, всё в неё валится. Ишь, сидит за книжицей, как умный. Эта древняя домашняя рубашка в красную клетку. Знал бы он, сколько несчастная переживала домогательств каждый раз как хозяин уезжал! Давно бы сжёг, наверное. Сажусь на пол, голову ему на колени. Тыкаю в пальцы ноги, торчащие из батиного чёрного тапка-говнодава, штанину подворачиваю, прощупываю кости. Мешаю читать. Мирон громко вздыхает. - Что ты делаешь с моей ногой? – тоном «ох и достал ты меня». Ещё как достал! Добыл! Моя нога – что хочу, то и делаю! Захочу – на цепь посажу, дом сторожить. Захочу – продам на рынке, как зайца. Да шучу, что ты сразу дёргаешься? Я, может, и псих, но не тупой, чтобы без тебя остаться. Всё, всё, успокойся. Дай обниму. Глажу по пушистым бокам. Хорошая нога, шустрая, долго от меня бегала. - Встань с пола. Сквозняк. Не слушай его. Я тебя не брошу. Эх, дорогая, ты бы знала, как мне тяжело…Да похуй на ангину. Я про этого. Как мне быть рядом так близко? Вот бы он научил, как всему остальному. Но разве спросишь? Даже глаза поднять боюсь. Одно дело быть немного в стороне, как бы всегда подглядывать. А так -совсем другое. То как будто всё хорошо, то снова посыпалось. Еле сохраняю равновесие, но не знаю, за счёт чего. А надо двигаться. Понимаешь? Я тоже нет. Только за тебя и держусь. Такой у нас был удобный железный занавес. Я бы, кажется, обратно опустил, но он мне голову оттяпает, как гильотина… Да отдай ногу, ёбаны карась! Зачем тебе? Ты уже всюду сходил! Мирон книгой по столу хлопнул, поднялся. Но сам вдруг упал на колени. Как обнимет! И я его! И всё. Чувствую: не могу отпустить. Режьте на месте – ни за что! - Прости, Славка, прости! Что я творю? Ты же мелкий совсем, глупенький. Что я… Ага, ага. Старый педофил. И этот… Мастер семейного насилия. Привыкай, ёпта. Не отпущу. Вспоминаю, что он уже «натворил». Это ж дай бог каждому! Только не мне, скотине. Надо человека успокоить, а я к нему в штаны полез. - Слав… Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Пока нету температуры, пока меня не переклинило. Немножко, я быстро! Щекой трусь о плечо и всё делаю, чтобы членами потереться. Кухня, между столом и холодильником. Очередная красная галочка на мысленной схеме квартиры. Чтобы жить не зря, ставим цель: набрать столько галочек, чтобы красным залить её всю. Красным залить, сука… - Ладно, только с пола встань. Чуть настрой не испортил, чёртова мамка! Быстро на стул усадил меня, сам устроился внизу, между колен. И взялся за дело. Как в школе, только ещё круче. Или нет. Я же впервые на мероприятии в полном сознании. Водит пальцами по моему стволу, будто разглаживает поделку из глины. Целует, облизывает… Божечки, я это ещё и вижу… Да на вид он больше меня кайфует! Чтобы сразу не поехать, я зарылся в шарфы. Но хуй знает, не хуже ли стало. Рука уползает вниз, хочет одновременно касаться моего паха и лица Мирона. Вторая хочет погладить бритый затылок. Я им не мешал же! Но эти два космонавта шлют важное сообщение для Хьюстона: «А прикинь, твоя интимная стрижка и волосы на его башке отрасли одинаково!» Нахуя мне эта инфа, что с ней делать?! Резко развожу руки в стороны. Одной достаётся холодильником, другой углом стола. Ибо нехуй! Но поздно: с полным сознанием вышел проёб. Мирон смотрит, что у меня случилось. Открываю лицо, улыбаюсь: ок всё. Тоже улыбается. Бля, магическое шоу: его простая милая улыбка и добрый взгляд (что в таком положении уже пиздец) превращается в коварный оскал вавилонской блудницы. Или даже Кали. Высунул язык, прижал к уздечке. Двигает головой из стороны в сторону. Мол, нет-нет, не ок. Хана тебе. Шлёпает головкой по языку. С громким хлюпаньем несколько раз всасывает её и выпускает. Член берёт в рот до половины, но старается в глаза смотреть. Это что, блядь, это, блядь, что?! Он красуется?! Ну хорошо, есть чем. Надеюсь, к осени я научусь так же неебически кайфово тебе делать. Я очень постараюсь! Милый… Со мной быстро становится что-то не так. Руки и ноги замерзают. От пояса до колен горячие сладкие судороги. Голова, шея болят от резкого дыхания. Сердце спотыкается, в груди странная пустота, сигналы доходят с пугающими сбоями. Словно меня в нескольких местах разрезали супер-острой катаной, но ещё не толкнули. Да, так и есть. Дёрнусь – развалюсь на куски. Хочу попросить Мирона придержать, но говорить нельзя. Паника, ебать! Подожди, стой! Нет, ещё давай, сильнее! Торопись, у меня секунды остались!.. Что за бред? Надеюсь вернуть контроль, отдираю свой взгляд от его взгляда, как пластырь от кожи с волосами. Осматриваю кухню. Пятна от жирных пальцев на дверце холодильника. Банки на подоконнике за ослепительно-белым от солнца тюлем. Наши кривые отражения в начищенном чайнике. Яркие блики на ручках шкафчиков, на чёрной кастрюльке со свежими потёками – борщ убегал. Голубая клеёнка на столе, большая миска с полуразмороженной курой. Нож с деревянной ручкой... Нет, он тупой, только для хлеба. Снова солнце – на кране и посуде в раковине. Засаленное вафельное полотенце в подсолнухах на крючке. На дверной коробке, под новой белой краской местами видна старая, серая. Да и белой лет пять. Наши уебанские «слепые» часы с розами на циферблате. Полка с газетами, банками специй и сувенирным домовёнком Кузей. Стеклянная ваза с веткой белой сирени. Очень поздно в этом году… Толстая чёрная книга, заглавием вниз. Жаль. Мои пальцы пробуют выскрести борозды в столешнице, но сама рука не шевелится. Почему? Не знаю. Ресницы Мирона. В солнечном луче совсем золотые, кажутся в два раза длиннее обычного. Круг замкнулся. Уже не смотрит на меня, закрыл глаза. Его рука и язык на моём члене пляшут в одном быстром ритме. Быстрее! И снова сосёт. Блядь, как дивизия ангелов! Бля-адь! Золотые ресницы… У меня в глазах темнеет на несколько секунд. Фантазия или вроде сна. Эти ресницы в мелькании гирлянды из витрины. Лет через десять, поздним вечером 31-го декабря, мы идём покупать ёлочные игрушки, потому что я наебнул ёлку. Случайно, конечно! Брат сунул руки в карманы куртки, растопырил локти, чтобы чаще меня задевать – боится на улице взять за руку. Говорит, что я катастрофа, воплощённое разорение. Хоть знаю, сколько теперь стоят эти склянки? Улыбается. От его улыбки, и ещё от того, что мой хуй нырнул так глубоко… Господи, господи, глубоко! Если кончу сейчас, то, кажется, прямо ему в желудок! Да!!! Всю новогоднюю ночь в обнимку смотрели телевизор, как деды старые… - Сука, малой! Да включайся уже! Фу, чем воняет?.. А? Чего ты перепуганный такой?.. Бля, убери… Ношатырь?! Я чё, обрубился?! Бля! Конечно, будет думать, что делает хуйню какую-то! На бегу чуть не сношу косяки в кухне и в комнате. Хватаю тетрадку – за стол. Строчу «люблю тебя» так быстро, как умею. Когда страница уже наполовину исписана, Мирон подошёл, молча стал за спиной. Продолжаю. Вторая страница подходит к концу. Обнимает меня, кусает за ухо, шепчет: - Я тебя тоже. Очень-очень люблю. Пожалуйста, будь послушным. Хотя бы пока болеешь. Н-да, и как это связано? «Давай, - пишу, - телевизор смотреть». - Давай. Пошли смотреть. Мирон ещё метнулся за книжкой и поставил чайник. А в ванную не зашёл… Я в пульт потыкал. Футбол какой-то буржуйский, сойдёт. Сидим на диване. Брат одной рукой меня к себе прислонил, другой талмуд на коленке листает. Поглядывает на экран. Потом ещё кофе станет пить. Цезарь ебаный. А в ванную не зашёл… Видно, в чайнике была вода, потому что кухонный кран тоже не включался. Может, когда я в бессознанке сидел, он сначала прополоскал рот или так воды попил, а потом уже за меня взялся? Не, с трудом верится. Близко-близко губы разглядываю. Яркие, потрескались, устали. Глажу. - А телевизор? – шепчет. А телевизор – большой мальчик, сам разберётся. Тень в уголке рта стала немного больше – улыбнулся. Ты читай, читай. И башкой не верти. Красиво… Я бы тебя золотом покрасил, посадил на страшного зверя багряного. Рыжий бык, например. Выдал бы чашу, полную… Как там?.. Нечистот нашего блуда. Дальше всё само покатит - мир наебнётся от такой красоты. Чайник, сука. - Подвинь столик, - буркнул и ушёл. Ну и хрен с ним. Всё равно я только мучился: поцеловать нельзя – болею. Скоро приходит с двумя чашками. Себе кофе, мне аптечную траву. - Смотри, горячо. Сначала паром поингалируйся, - и в книжку обратно. Уже не обнимает. Чем он там упарывается? Тяну к себе – посмотреть. «Русская вещь», Александр Дугин. И чё за ронин с Фудзиямы? «Интересно? Про что?» - пишу. - Да, любопытно. Ну, как бы… Про политику. Ты заскучаешь. Вот сейчас обидно было! Это же не газета про депутатов, а рассуждения всякие, может, про социум, систему, хуй знает! «Про политику» - ляпнул, чтобы не вдаваться. Думает, одни боевики читаю? Ну пиздец! Я надулся. Не замечает. Палю футбол. На днях играют наши. Забыл, когда. Думали с пацанами сходить… Пишу в тетради: «Расскажи что-нибудь». Зачеркнул «расскажи», пишу сверху: «скажи». Зачеркнул. «Спроси». Всё зачеркнул, всё тупо. Меня бы кинули с самолёта в стан врагов, я бы за час с ними со всеми перезнакомился. Только эту суку не знаю, как разговорить. Отсто-ой. Но что говорить? То, что думаю? Нии-сан, а знаешь чего? Мы сексом занимались. Да, самым настоящим. Да, мы с тобой. И не раз. Прикинь!!! Половину я плохо помню, в половину плохо верю, но было. Совсем же недавно, на кухне. И ты не проблевался. Да наш знаменитый Мойдодыр даже в ванную не зашёл! Ты мой вкус ещё чувствуешь? Моя сперма расходится по твоему телу питательными веществами, как еда. Представляешь?! Участвует в обновлении клеток. Может, встроится в такие, что проживут ещё много лет. Если ты проживёшь. Можно, я тебе руку в рот засуну, дотянусь до желудка и проверю, как там дела? Надо поддерживать своих на чужом поле. Я потом разрешу со мной так сделать. Открой ротик… Чо ты отмахиваешься, как от комара?! Я поговорить пытаюсь! Ну ладно, ты будешь первый. Подождём, пока я смогу тебе нормально отсосать. Скорее бы. Сравнивать мне не с чем, но твой член очень приятный. Меня крыло пиздецки, но немножко помню. Он удобного размера, как специально для меня. Нет, мой рот специально для него, я ведь позже родился. Тогда, ночью, было лучше: никаких «потомов». Теперь они есть, один другого страшней... Зато! Я могу не мечтать, а строить планы, как буду делать тебе минеты каждое утро! Буду учиться, нужно много практики. Представляешь себе? Я – нет! Мирон, Мирон, что ты об этом думаешь? Ты не удивляешься? Тебя немного смущало, что я мелкий и глупый. Только это? А потом перестало? Просто так? Раз - и наплевать?! Хули такой спокойный, сука?! Чтобы не выдать в торец, я отвернулся и пялюсь на чистый лист тетради. Долго. Писать мне нечего. Рисую зайца. Дался мне этот заяц… Какой-то хмурый. Рисую лошадку. Какая-то горбатая. Рисую над ними гигантского робота-паука. Теперь ясно, что не так. Робот-паук разрушил их домик. Вот, руины. Тогда заяц надел повязку камикадзе, обмотался взрывчаткой… Дохуя взрывчатки. И пошёл взрывать супостата. Но лошадка сказала, что одна жить не будет, потянулась тоже. Взяла пистолет. Против гигантского робота. Дура. И теперь заяц не уверен. Если сейчас не рванёт, паук их всё равно затопчет и ещё много домов разрушит. Но если рванёт, получится, что заяц сам убил лошадку. А она стоит с пистолетом в зубах. Как без пальцев стрелять собиралась? Дура ебаная. Нет, хуйня история! Ничего такого не было! - Эй, не зачёркивай! Прикольно же вышло. Захлопываю тетрадь и сажусь на неё. Нормально?! Такой большой, а подглядывает! Дважды отстой. Станет он со мной после такого говорить «про политику»? Какие у него взгляды вообще? Думаю, что могу предсказать ответы на отдельные вопросы. Но общую систему – вряд ли. Беру свою чашку, ложусь головой на поручень, ноги впираю братишке на колени. Побурчал, но уложил на них своё чтиво, и нормально. О, гол забили, молодцы. А кто играет?.. - СКА-Энергия – Ура-ал!!! – орёт батя на всё здание. Фига себе он быстро ворвался! На полчаса раньше бы и нам пизда. Запрыгивает в зал. – Чё делаем, щенки? - Болеем, - старшой кивает на экран. - А кто там?.. – нагибается к телевизору. – Тю! Чем так болеть, лучше как Славик болеть. Пошли, первенец, нормально прихворнём! - Чего? - Того! Спасибо, говнюк! – батя даёт мне пятюню, отбирает кружку. Идёт, присёрбывая, в коридор, оттуда вещает. – Шефа сегодня нет. Угадайте, почему? А Петровна ж не знает, почему! Ну я к ней, короче. Рву на жопе волоса, что сын заболел, скорая чуть откачала. А у жены проверка, завал. А может, в больницу надо. Отпустила, короче. – вернулся, поставил пустую кружку на столик перед Мироном. - Чего расселась, ляля расписная? Выдвигаемся! Ещё билеты купим, посидим где, - опять убежал. - Постой, - братишка отложил книгу, сбросил мои ноги. – Так там и шеф твой будет? А заметит? - Не заметит. Мы тихенько, - заглядывает в моих тёмных очках и кепке. – Сейчас шарфы найду, накручу как этот кабыздох. Все шпионы Моссад будут стоя сосать. О как вышло, в рифму! Записывай, реперок, пока батя жив! Мирон резко перестаёт улыбаться, подскакивает. Хватаю за рубашку. Демонстрирую протестный плакат: «А Я?!» - Тебе нельзя! – оба в один голос. Ушли собираться. Таскаюсь за ними, продолжаю митинговать. «ВСЕ НАЧАЛЬНИКИ СВОЛОЧИ!», «ДОЛОЙ ПРЕСТУПНУЮ ВЛАСТЬ!», «ДОЛЖЕН КАЖДЫЙ ПРОЛЕТАРИЙ ПОСМОТРЕТЬ НА ПЛАНЕТАРИЙ!», «Я ВАМ В ТАПКИ НАССУ!» Бесполезно. Как обычно с правящими элитами. Пока из Авроры не бахнешь… Батя шуршит в антресоли возле ванной в поисках аксессуаров болельщика. Мирон уже оделся, силой вернул меня на диван. - Ну давай, не скучай. С тобой позже сходим. Дружелюбно, весело, с поддержкой. Пошёл нахуй! Тяну на себя. Думал на секунду губ коснуться. Но брат не отодвигается. Нет, не так, я же заразный!.. О чёрт… Из прихожей видна его задница с ногами. Если родитель слезет с табурета и на шаг подойдёт, зеркальная стенка в шкафу за посудой откроет ему, чем занят старший сынок, нагнувшись над диваном. Сосётся с младшим по-французски. Не похуй ли? Ну поорёт, выгонит из дома, поедем в Питер. Если только Мирона, я следом, конечно. А если только меня? Как главного психа назовут виноватым. Ты тоже уйдёшь? Если нет, что со мной будет? Не похуй ли?.. Я сейчас плохо чувствую вкусы – вот это горе, ёбаны в рот! Мирон зажал зубами кончик моего языка, потянул наружу. Спазмы в глотке – ежиный лав-парад! Кайф… Всегда знал, что лампы, которые надо дёргать за шнурок, чтобы включать-выключать… Что им больно, когда дёргаешь. Но ещё настолько приятно? Я потух. Он ладони прижал к моим щекам – совсем отрезал внешний мир. Язык отпустил, на сантиметр отодвинулся, смотрит. Думает, через зрачки можно разглядеть, что внутри черепа? Может быть. Где-то читал, что зрачки расширяются, когда смотришь на тех, кто нравится. Тогда сейчас мои глаза – тупо чёрные дыры от века до века. А твои глаза – шлифованные осколки того соляного столба, из-за которого Мёртвое море такое солёное и мёртвое… Веди, Лот, куда твои глаза глядят. Хули мне оборачиваться? - Попались, заразы! – орёт батя, роняя на пол что-то оглушительно-жестяное, дудит в дудку болельщика, – Мирон! По коням! Чего там? Братик прикрывает шарфом мою слюнявую охуевшую физию. - Смотрю температуру. Батя заходит, наматывая на себя один фанатский шарф, другой выдаёт старшенькому. Извольте видеть, коллеги: семейство обезьянок ебобо – все в шарфах по глаза в предпоследний день мая. Старший примат щупает мой лоб. - Трохи есть, вроде. - Ага. Малой, в холодильнике суп. Разогрей обязательно. На кухне, на столе, твои лекарства, в миске. И бумажка – я всё расписал. Если не разберёшься, попробуй поспать. Мама придёт часа через три, поможет. Ещё пялится, что-то хочет увидеть у меня в глазах. Там пусто и волны. Ушли. А когда тебя нету, как мне быть? Разучился… Новый год, блядь… Не, не с потолка придумал. Было давно, ещё до школы. Расхуярил два хрустальных салатника. Не специально, помочь хотел! Втроём побежали покупать замену, пока гости не собрались. Матушка всё ругалась, Мирон ей поддакивал, а мне подмигивал и локтем пихался. Я просил прощения, хотя уже не расстраивался. Смех еле сдерживал. Если братик не злится, значит, всё игра, понарошку. Тогда, и до сих пор: всё понарошку, кроме тебя. Я тоже. Без наблюдателя – волна, а не частица. Но я же почти привык, а теперь... Зачем ты приехал?.. - Славочка, ты в порядке? Где Мирон? Мама? Пишу: «Тебя тоже на футбол отпустили?» - Какой футбол? Господи, ты как печка! Идём! Ведёт на кухню. Чего так ноги затекли? - А кого на футбол отпустили, папу? И они ушли, тебя бросили? Поубиваю… Садись. Ты ел? Так, что тут?.. – полезла в миску-аптечку, бумажку читает, - Когда ты что принимал последний раз? Когда они ушли? «Недавно. Минут сорок». Смотрю на часы. Да нихуя, часа три назад и ушли. Сука.