Братишка (часть 2)

Так не пойдёт, так не бывает! А я говорил, что он реально ябнутый. Мы же родственники, как-никак. Надо больше доверять интуиции. Нет, он может немного сорваться, но быстро берёт себя в руки. А тут уже сколько бежим! Быть не может! Просто пугает меня, чтобы проучить. Или нет. Я же глаза видел: это не он, это хуй знает кто! В него вселился дух с кладбища! Сперва я ничего не думал. Съябывал, как мог. Боялся, не соображая, чего именно. Хорошо, что накурился – мысли стормозили. Я убежал, а они застряли в яме ещё. Следом ползли, ползли, вот только добрались. Будь они при мне, все бы со страху передохли. Перед тем бы спросили ещё: ты этого хотел? Нет, не этого! Хотел его обнять-поцеловать в последний раз и пойти в лесу вздёрнуться. Всё! Я эти дни еле вынес. Решил, что мне такой хуйни больше не надо. Но с планами выпила всегда накладки. Наверное, в других делах я компенсирую, потому всё отлично получается. А тут – полный шлак. Сегодня взял бы Мирона, отвёл в сторонку и сделал, что надо. Так нет, пусть он сам! А ему похуй. Мудак, хоть бы формально обнял. Я бы перестал бояться, решился ещё до похорон или сразу после. Ничего не поделаешь, «похуй» - сильное чувство. Куда мне со своими розовыми соплями? И только смирился, что хватит и того, что было, как здрасте. Если бы Мирон тупо послал в пизду, или сказал, что у него кто-то в Питере, я бы даже не дёрнулся. Но этот… Этот, блядь, этот! Конечно, я помню Диму Немца, ебись он медведЯми! Нормальный тип, смешной, я ему доверял. А что получается?! Прямо тут, под носом! Я и психанул, дурак. Лучше было под землёй заживо задохнуться, чем сейчас от страха. Трясусь, глотаю воздух, как будто меня топят, а не просто удерживают на месте. Хотя утонуть не страшно – в речке. Там нормально. Но тут не речка, а гроза подходит! И что? Ну, гроза. Чего испугался? Помереть сам хотел. Но не так! Что он со мной сделает? Не убьёт же сразу. Сначала будет больно, а я не люблю. Потом сожрёт. И что? Пусть, это же Мирон. Нет! Я не знаю, кто это! Брат никогда так шустро не бегал! Зову, хочу докричаться. Только из-за догонялок лёгкие превратились в два маленьких репейника, в боку колет, диафрагма не слушается и глотка пересохла по самую жопу. Не уверен, что даже ЭТОТ услышал. Мирон тем более. Догнавшие мысли тоже запыхались, разлеглись и думаться не хотят. Пинаю – возмущаются: «Отвянь, тут никакой срочности. Мирона поехавшего не видел? Кстати, хотим напомнить, что мы с этой темой не работаем.» А я да, видел. Пока случилась передышка, пока всякие тут меня жадно обнюхивают, облизывают, трутся, как о забор, я вспоминаю. И не забывал никогда. Так, задвинулось в дальний угол за ненадобностью. Давным-давно батю бухого разозлил – мелочью, как обычно. Решил он меня воспитать. Я дёрнул в прихожую, чтобы выскочить из дома, переждать, пока забудет. Но отец оказался шустрей: схватил, кинул в нашу комнату на кровать братика, придавил коленом. Да так ремнём жахнул – больше по ногам, чем по заднице – что я от неожиданности вякнул на полпланеты. Хотя давно молчать привык, но так больно никогда и не было. Мамка с кухни бежит – и в крик, батя на неё, я уползать, меня ремнём! И Мирон явился с ножницами – мамиными, для стрижки, с длинным узким «клювом». К отцу подошёл и всадил ему в плечо. Глубоко! Глаза совсем ненастоящие, нарисованные. Вцепился в папку, улыбается как псих и хуярит ножницами. Мама подскочила, они все кучей на пол упали. Жутко, что молчат и долго возятся. Взрослые, должны были мигом решить проблему. Наклоняюсь, хватаю братика за руку. Чего мне бояться? И получаю ножницами в нос! Отползаю быстро к стенке. Боли пока нет, но слева с переносицы течёт. Это кровь. Не могу в голове уложить. В смысле Мирон меня ударил?! Нет, никак такого не бывает. Разве что, это не он. Не он – это как? А кто?.. Конечно, заколдовали! Та бабка из соседнего подъезда, что старшого постоянно хвалит. Какой он молодец, помогает родителям, в магазин ходит, меня водил в сад, теперь и в школу повёл, и забирает. Таким сладеньким голоском, с гаденькой улыбочкой. Точно она, ну получит! А пока надо спасать. Из всех методов расколдовки на ум пришёл один, зато железный. Сказочный, но и колдовство – дело такое. Мама из комнаты убежала. Мой ход! Прыгаю с кровати. Мирона с папани спихнул и чмокнул прямо в зверскую улыбку. Почувствовал, как она исчезла. Потом ничего не понял, потом очнулся на полу под окном с колоколом вместо головы. А брат подходит, спрашивает: «Чё пялишься, а? Чё, сука, пялишься?!» Не улыбается, но глаза такие же – чужие. Ножницы в крови. Я бы и рад не пялиться, но не могу. Пошевелиться не могу. Думаю только: почему не сработало? Мирон замахнулся, но мама его водой окатила из кастрюли, сгребла в охапку, утащила из комнаты. Кастрюлей ещё поднявшемуся бате по башке прилетело – он обратно упал. Сразу поднялся, сел на кровать, репу чешет, снимает рубашку в красных пятнах. Спокойный и тихий. Тут меня осенило: папу только мама может успокоить. Не всегда легко, но всё-таки только она. И в сказках так: расколдовывать принцесс могут только принцы, а принцев – принцессы. Да не простые, а у которых любовь. Да не любая, а от которой женятся. Мирона может расколдовать только девочка, на которой он женится. Даже если они ещё не знакомы. Или мама, в крайнем случае. У мам по-любому есть особый секрет. Потому она брата увела, чтобы мы не подсмотрели. Так или иначе, я здесь ни при чём. Мы с братом живём вместе, потому что дети. Но станет взрослым – уйдёт к своей принцессе. Он уже большой, это скоро. Через год, ну через два точно. Как папа уехал из деревни сначала в Хабаровск, потом в Москву, потом обратно – в Хабаровск, а не в деревню. А дядя Юра, его брат, остался дома, потом ещё много куда ездил, один. Как мама из Москвы за папой уехала, а её родители и сёстры там остались. И я останусь один. Конечно, когда вырасту, и у меня кто-то появится. Но, во-первых, я никого чужого не хочу. А во-вторых, мне до возраста Мирона ещё пять лет. Это почти столько, сколько я уже прожил. Ещё одна жизнь в одиночестве. У мамы папа, у него она. У брата его девочка, которая, даже незнакомая, важнее и меня, и родителей, и бабушек с дедушками, и его самого, потому что ради принцесс жизнью рискуют. И меня, и меня! Я ничего с этим не сделаю. Наверное, хорошо головой о стенку приложился – мысли не слушаются, бегают по кругу: «Я что-нибудь придумаю!» «Не-а. Ты ему никто, скоро будешь один. Только открытки по праздникам, и в гости иногда.» «Я так не играю! Не хочу, я придумаю!» «Нет. Это не игра. Мир так устроен, хоть у кого спроси. Сам видел – даже расколдовать не можешь. Ты -никто.» Пытался остановить эту карусель, перекричать, выбить из головы руками, стенкой – нихуя. Получилось другое: семья пришла в норму и помирилась, откачивая меня от истерики. Ибо сказано: «Совместный труд, для моей пользы, он объединяет!» Потом спросил у мамы, в каком возрасте становятся взрослыми. Оказалось – в какие-то дикие 18 лет. Нескоро, можно было забить. Я забил так крепко, что забыл почти. Хотя у брата ещё бывало. Но сваливал, как только замечал. Какой от меня прок? Главное помню: обдумывать нельзя, там безвыходная ловушка. И нельзя пялиться. Я и сейчас жмурюсь до боли, ругаю мысли, что они так поздно догнали. Слишком дохуя увидел, сам виноват. Гром и молния вместе, прямо над головой! Чего такие страшные? Никогда же не боялся! Мирон заставил ровно стоять на коленях. Снял с меня одну рубашку, другую расстегнул. Вытаскивает ремень из брюк. Губами, ладонями поднимается снова к шее. Стягивает мой лечебный шарфик. Не узнаёт. Не он, точно не он! Не отдам! Прилетает пощёчина с размаху во всю руку. Падаю. Потемнело у меня в глазах или туча добралась до луны? Братик – он, конечно, не надо хуйни сочинять – повернул на живот, прижался сверху, шепчет на ухо: - Не дёргайся, - растягивает «с», страшно и красиво, мурашки от этого. Похожее слышал на их выступлениях в Хабаре. Есть и из Питера пара видосов, где он немного поёт. Но не один, с их вокалистом в паре. Псом этим… В общем, не расслышать, и качество говно. Мокрые поцелуи на шее. Гром опять! Подо мной нет земли – трясина. Вот и пугает, что попало. Вдруг Мирон как цапнет зубами между плечом и шеей! И ещё раз, и прокусил! Больно-то, ёбаны рот! Не знаю, может ли человек другому тупо голову отгрызть. Но кто тут человек-то?! У него получается! Долго не могу вырваться, как из колец питона. Мысли прочухались, решили мобилизоваться, так уж и быть. Самосохранение – повод уважительный, древний. Тоже братик научил представлять мысли, как кого-то или что-то, что можно разложить по стопкам, поставить в строй, часть отправить на отдых, часть заставить работать над одной темой. Сперва было очень удобно. Потом они организовали профсоюз и логично стали мной помыкать. Но уже никуда не денешься. И вот плюсы: иногда включаются по своей воле, когда я бы хуй чё сделал. В общем, тех несознательных граждан, что устраивали беспорядки из-за физических ощущений, заперли в подсобке. Остальные холодно оценивают ситуацию. Расслабился, затаился. Я пока ещё охотник, знаете ли! Прикидываю, куда и как можно ударить. Небольшой выбор, но есть. Аккуратно, незаметно передвигаю лапы, чуть меняю положение тела. Ловлю момент, резко толкаю и – бам! Получилось! Прямо по яйцам! Мирон зашипел и откатился. Подрываюсь бежать. С неба падает стена дождя. Как будто чтобы помешать мне, как будто они заодно! Глаза моментом заливает, бегу по памяти. Правильно, вниз. Бля, слишком большой наклон! Заскользил, упал на четвереньки. Когда встаю, в левой кисти и плече просто звёзды взрываются! Ни черта не понимая, протираю и прикрываю от дождя глаза, смотрю вверх. А там зеленоватая ветвистая молния на всё небо и чёрный силуэт Мирона. Это он мне на руку наступил. Боль не такая сильная, как от укуса, но в ней странная тоска и обречённость. Гром впечатал в землю. Кажется, я не верил, что Мирон может моим рукам навредить. Ладно мне, но им – нет. Он их всегда любил. Долго водил за руку. Гладил их, когда меня успокаивал. Следил, чтобы я с ними чего плохого не делал. Да я ревновал натурально! А тут… В голове крики: толкни его, беги! Но братик пару раз поворачивает ступню, как будто тушит окурок, и моих профсоюзников накрывает огромный шмат грязной промокшей ваты - смирение. Убираю ладонь-козырёк над глазами, закрываю их. Один хуй темно, и щиплет. Наверное, пот попал или грязь какая. Или всё потому, что я пялился. Не надо было, я же знал. Подползаю, сворачиваюсь у ног Мирона, просительно трусь щекой о ботинок. Что-то говорит – не слышу. Вроде, доволен. Отпустил. Он такой добрый… Нагибается, кричит: - Встать! Я не хочу, не могу… Но раз приказано… Братик добрый, заботливый. Помог подняться, отвёл наверх, поставил на колени и локти. Это лучше всего. Стоять трудно, лежать было бы мокро. Всё будет хорошо. Он знает, что делает. Снова гладит и трётся всем телом. Вжимает головой в землю, спускает мне штаны до колен и рубашку до локтей. Пока снимает свою куртку и расстёгивается, говорит на ухо, чтобы я слышал через дождь и гром: - Ну почему ты такой, Славочка? Тебя просят уйти – не уходишь. Просят подойти – убегаешь. Просят не дёргаться – дёргаешься. Почему с тобой нельзя по-человечески? Почему ты такая дрянь? По интонации будто спрашивает, почему я такой красавчик. Значит, не со зла болтает, а чистую правду. Шепчу: - Прости, прости, прости! Но тихо, он не слышит. Бля... Почему дрожу? Любимый рядом, ничего не страшно. И дождик тёплый. Приятный, как сильный душ. Руки братика ласковые, добрые, как он сам. Немного накажет и простит. Затянул мою рубашку сзади как-то хитро, аж плечи хрустнули. Я дёрнулся – только себе хуже сделал, больнее стало. Мирон помогает принять нужную позу. Мои руки по локти прижаты к бокам, но можно опираться на ладони. Страшно неудобно, так и надо, хорошо. - Заебал ты меня окончательно, солнышко. Бесполезный, безответственный, ленивый пентюх. Да, способный, умный, талантливый. Не поспоришь. И хуле, если ты ни пса не делаешь, играешься только? Про любовь болтаешь… Да кто поверит? Тебе бы до конца дней у кого-то на шее сидеть. Я дольше родителей протяну, так? Забрал полжизни – остальное ему подавай. Ты подумал, мне оно нахуя? Правильно всё, конечно. «Полжизни забрал»... Значит, не зря старался – я для него очень важный. Значит, лучше бы меня не было! Слёзы градом. Хорошо, что за дождём не видно… Нет, ему всё видно, он всё знает. Гладит очень грубо теперь. Впивается пальцами так, что где-то будут синяки, где-то оторвётся кожа от своих креплений. Я заслужил. - Ещё и плакса. Чёрт… Я на пальцах рук могу пересчитать, сколько раз в жизни плакал. А ты? Цифра порядка расстояния от земли до солнца в метрах? Избалованная кукла. Ты же весь как мне назло сделан. Каждая, блядь, чёрточка наизнанку. Как отражение, кривое и в негативе… - поцеловал в щёку. Не надо. И руками не надо, и дождиком. По ногам и между ними… Не надо, я не понимаю, мне хуёво или охуенно. И не говори больше! Или нет, говори. Так здорово вслушиваться, словно твой голос состоит из шума воды. Но я не хочу это слышать, пожалуйста! - В одном ты прав. Я создал произведение искусства. В жанре карикатура. - Прости, прости, не надо, пожалуйста… – Не бойся, я не злюсь. Я согласен. Только за всё надо платить. С тебя одно - послушание. Знаю, что не умеешь. Будем учиться. Я же педагог. От первого удара ремня пробую уползти, но снова от моей дурости мне только же хуже: попал ногой на камень. Ясно, больше не буду. Лбом упираюсь в землю, улыбаюсь. Мирон разошёлся не на шутку. Ремень мокрый, я мокрый. От лопаток до колен всё уже горит, особенно зад. Ну и похуй. Наоборот, радуюсь каждому удару, даже когда попадает пряжкой. Он прав. Я всех обманул, я не крутой и не сильный. Просто хочу быть возле братика, всегда. Быть маленьким. Но я уже почти взрослый – год остался. Надо было торопиться, а я всё тянул. Да, умирать – ещё уметь надо. Не умею. Спасибо, что помогаешь. Люблю тебя, нии-сан. Пожалуйста, позаботься обо мне. То, что я возбудился, не удивительно. Это же Мирон. Не важно, какой. Я бы просто не смог жить рядом. У него всегда будет кто-то ещё, что-то ещё, он никогда не будет полностью моим. Не научусь так, послушным быть не смогу. И он это знает, он всё знает. Жалеет, хочет подарить надежду, что сейчас научит, и всё будет хорошо. Не надо. Может, любого человека можно переучить. Но кто тут человек? Ошибка. Хорошо, что есть кому делитнуть. Поторопись, милый. Удары закончились. Братик ещё несколько раз сильно шлёпает ладонью по ягодицам, гладит между... Я начинаю постанывать и сам трусь о его руку. Толкает в дырку два пальца, ещё два, другой руки. Растягивает в стороны. Сука, ебать, как больно! Я аж в себя пришёл! Это не растяжка, а предварительные пытки! Он чё, голову туда засунуть хочет?! Чувствую, как дождь затекает, и даже падает напрямую внутрь. Впервые полностью осознаю, что я на улице, торчу тут в чистом поле, голой жопой к небесам. В эпицентре грозы, на горке. Ближайший столб или дерево хуй знает где. Ща как вдарит молния, прямо вот в жопу. Так и найдут. Смеху будет, я ебал! Сам уже пиздец уссыкаюсь. Такая смерть – по Сеньке шапка. Ржу, пока и правда не вдаряет. Молния, а именно – член Мирона. Грубо, резко, совсем не как раньше. Когда вышли пальцы, я сильно сжался, тупица. Теперь наблюдаю искры перед глазами и слушаю, как мой смех переходит в короткие громкие хрипы-выдохи. Забавные, типа я сейчас выкашляю комок шерсти. Мирон нагибается, его ласковый голос лепится из дождя: - Что смешного, Карелин? Анекдот вспомнил? Расскажи, мы все посмеёмся. А-а, я эту фразу в школе через день слышал! Хорошая горячая шутка под момент! Он такой строгий учитель, я такой плохой мальчик. Линейкой по пальцам уже получил – не дошло. Урок продолжается. Опять смеюсь и не обращаю внимание, что братик делает с моей шеей. Он выпрямился – мою голову сильно и больно что-то дёрнуло назад. Воздуха нет. Мирон затянул ремень ошейником! Трахает меня как отбойный молоток. Вцепился правой рукой в рёбра – больно, щекотно, невыносимо! А левой то натягивает, то отпускает ремень. Когда отпускает, я могу чуть отдышаться, но край мокрой жёсткой кожаной полоски задевает рану внизу шеи. Там ныло неприятно, теперь снова щиплет и болит. Когда поводок натягивается, я задыхаюсь. Выгибаюсь назад неуклюже, трудно для позвоночника, балансирую на одной руке. Еле дотягиваясь пальцами второй, царапаю ремень и себя. Колено всё ещё ёрзает по шершавому камню, кожа стирается. В заднице всё быстро онемело, боль притупилась. Зато появилось удовольствие – глухое, расплывчатое и сильное, как сейсмические толчки или гром. Холодно, дождь ледяной, ветер. Несколько толчков без мыслей, в панических попытках добыть глоток воздуха. Несколько – откаты в бессилие и неописуемую благодарность за опять и опять подаренную жизнь. Бесполезную, короткую, состоящую в основном из боли и холода, но… Это жизнь, и рядом – он. Снова натянул, слишком долго держит. К хуям теряю карту тела, кожа сходит с ума. Меня облепили сотнями мелких зубастых металлических прищепок с проводами. Во все разом пустили небольшой переменный ток. Удары чаще, чаще, сильнее. Не отпустит. Ну вот и всё. Жалко, не поцеловал на дорожку. Из последних сил напрягаю мозги, чтобы понять, какие сигналы идут от Мирона. Вот его рука царапает грудь, живот. Случайно касается члена – впервые за вечер, за несколько дней. На приборе, к которому я подключен, врубают максимальное напряжение. Глаза широко раскрываются. Молния. Тёмное пространство, уходящее вдаль и вниз. Плавно колышутся широкие листья молодой кукурузы. Мокрые, блестящие, как шкурки змей. Бесчисленные змеи собрались тут, подняли головы, чтобы на нас посмотреть. Медленно падают, переливаются, большие капли воды. Медленно гаснет свет. Красивое место, Земля. Но мне пора домой. Спасибо. Ещё толчок – взлетаю на воздух фонтаном ошмётков. Каждый плавится от кайфа и боли. Каждый до сих пор думает. Очень ровно, даже за секунду до смерти. Или как раз поэтому. В последние минуты братик был только со мной. Я был единственным, центром его вселенной. Он никогда не забудет. Я теперь на его памяти как татуха. Долго счастливо разлетаемся… Видно, одному кусочку досталось меньше других. Он обижается и злорадствует: «Забудет через несколько минут. Разве не знаешь, как это? С помощью психиатров будет вспоминать на суде.» Мы все удивлённо замерли. «А что запомнит – это когда очнётся, - продолжает засранец. – Прикиньте, покосило нам чердак, потом проснулись в бескрайнем русском поле. А под ногами – наш Мир. Избитый, выебаный с особой жестокостью, задушенный собственным ремнём. Думаете, будет что припомнить в старости?» Ещё немного тишины. - Сука! - высказал кто-то общее мнение. Кажется, я. Вдохнул. Очень трудно далось. За что-то схватился, чтобы опять собраться. Говно такое, а?! Я тебе отдельное имя дам! Акакий Акакьевич, вот так! Не, похуже, подумаю. Удары по лицу. - Ты что, помирать вздумал?! Рано, приказа не было! К ноге, сучка! – а это Мирон. Я лежу на спине, он сидит сверху, по морде хуярит. Долбень, ты мне всю дыхалку придавил, как я тебе к ноге, по-твоему?! И вообще, не вмешивай её в эти грязные делишки! Молния. Какой же он красивый и жуткий! Глаза показались чёрными. И такими… Как у кота, когда ему шуршишь, и он готовится прыгнуть. Просто играется. Как с мышами, когда наелся, но не наигрался. Такая мелкая тварь, а страшно, когда смотрят, как на добычу. Братик тоже не наигрался, только во вкус вошёл. Нельзя! Я только рад, чтоб ты меня затрепал как мышь. Но тебе нельзя! Слышишь, мудак? О тебе же забочусь! Так, смотрим положение. Поводок сняли, хорошо. Мои руки у братишки под коленями. Но, вроде, больше не связаны. Мы в такой грязюке, можно выскользнуть… - Бля! – от боли подпрыгиваю всем телом. Только двинулся – сразу заметил, что лежу не на земле, камнях и примятых стеблях, а на пиках точёных. Фига он мне всё сзади ремнём расхуярил! Мирон не ждал, что дохлая кляча под ним загарцует. Шатнулся, потерял равновесие. И улетел нахуй от подачи снизу в челюсть. Бежать! Нет, облом. Штаны болтаются на щиколотках. Натягиваю, а они мокрые, липнут, сзади царапают по больному. Пальцы деревянные. Трусы выскользнули, запутались на полпути. Сука, сука! Заметил сбоку движение, увернулся от удара, но сам благополучно шлёпнулся в лужу. Локтем прямо на знакомый камень. До боли знакомый, блядь. Я ведь ещё в самом начале упал, потому что об него споткнулся. Учись, Мироша: какой-то камешек за это время заебал меня сильнее, чем ты. А ещё чудовище! Впрочем, какая красавица, такое и… Как ты говоришь: смешно. В бочину приходит пара пинков. На третьем брат на секунду завис. Тоже, наверное, чуть не поскользнулся. Хватаю за ногу и валю на землю. Хорошо иметь союзника в стане врага! Сцепились, катаемся по грязи. Кто бы посмотрел: как дети. Но от этого моей помятой мёрзлой тушке не легче. Выдыхаюсь. Да, сейчас Мирон сильнее. Шею сжимает, руками теперь. Стараюсь отцепить, но хватка железная. Он-то, поди, боли не чувствует. И не хочу повредить его пальцы, мои любимые пальцы. Второе дыхание подошло к концу. Прости, братик. Я проебал последний шанс чем-то тебе помочь. Теперь умирать не здорово, понимая, какой пиздец будет тебе из-за этого. Всё потому, что раньше я струсил, много раз. Бесполезное ссыкло. Из-за меня всё… - Ну раз так хочет, продолжим без него, - рычит Мирон. Уже нормально слышно. Дождик ослабел, совсем как я. И светлее – луна на краю тучи, скоро выглянет. Увижу ли? Не суть важно. Я рад, что могу неплохо видеть лицо брата. Мой красивый… Только немного слёзы мешают. Это не я плакса! Это всегда бывает от удушения! Наверное… Не смотри так! – Вот он такой же как ты. Просишь вас, просишь. Всем похую, никто не слушает. Я просил его не дёргаться. Это много? А тебя, козла, просил не трогать. Просто не трогать. Так мало что взял – ты кому её в руки отдал? Ты видел те руки?! Эта свинья жопу пальцем подтирает, потом в носу ковыряется, потом берётся за гриф!.. В смысле, блядь?! Я тут пафосно гибну за любовь, а он треплется не пойми с кем хуй знает о чём! Хотя, что гадать? Знаю я теперь имя этого кого-то. Даже, прости господи, национальность. Перед глазами уже плавают огненные круги, но я отпускаю руки Мирона, шарю вокруг себя. Ага! Вот он, мой мучитель. Почти теряю сознание, не считаюсь со своей рукой. Кажется, ноготь сорвал, поебать. Камень быстро поддался, выскочил из земли, удобно устроился в ладони. Нормальный такой, с поллитровую банку. Заряжаю по лысой башке. Ну уже не совсем лысой… Хочу крикнуть: «Пшёл вон оттуда! Моя территория!» Мирон резко выдыхает, расслабляет руки, валится на меня. Сбрасываю, ползу в сторону. В голове всё вертится. Кашляю, цежу наждачный воздух. Но встаю на ноги. Штаны… Получилось. Рубашку натянул, а то на одной руке болталась, мешала. Бежать... Или нет? Никто не гонится. Оборачиваюсь. Тёмная фигура на земле подозрительно неподвижна. Молния. До грома прилично секунд. Гроза ушла. Не могу отделаться от мысли, что она была источником силы чудовища. А теперь… Дёргаясь, готовясь рвануть в любой момент, подхожу к лежащему брату. Трогаю. Не шевелится. Перевернул. Редкий дождь постепенно смывает грязь с лица. Оно спокойное. Кажется, глаза приоткрыты, плохой признак. Я же не мог?.. Я же не мог?! А куда я ударил?! Хуй поймёшь, где грязь, а где кровь, если она есть. Не может быть! Приближаюсь к лицу. Что, правда не дышит? Ищу пульс, но руки болят и замёрзли – не различают даже ткань и кожу. Теперь я Мирона луплю по щекам. Ничего. Это засада, он притворяется! Или нет. А когда он успел застегнуться, заправиться и куртку обратно надеть? Как будто ничего не было. А ничего и не было. Бегали по полю. Он ловил меня, я – глюки. Да без разницы, что было раньше! Сейчас я сижу один, посреди огромной ночи, перед трупом любимого братика! Голову сжимаю кулаками, вот бы расколоть. Нет, нет… Глухое жужжание от его груди. Я испугался, отскочил. Но быстро понял: мобила в кармане. Достаю. Батя звонит! Да, он взрослый, он всё поправит! Бегу в сторону, как будто боюсь разговором нарушить сон. Долго не попадаю в кнопки. Звонок закончился. Пробую перенабрать, но он успевает первым. Наконец-то выходит ответить. - Сын?! – орёт батя. – Ты где, почему не звонишь? - Нет, это я! – каркаю, как ворона. А что «нет»? Я тоже сын. Да похуй. Надо быстро сказать, пока звуки получаются. - Бать, я! Я что-то сделал, и всё плохо! – бля, как глупо сказал. Ага, что-то нажал и всё пропало. Начинаю ржать, не могу остановиться. - Славик? Что с тобой?! Где вы? Продавливаю через смех: - В кукурузе, на горе, хаха! Хах, над дорогой, за кладбищем, - всё, ориентиры кончились. Может, на дороге какие-то знаки есть? Надо бы спуститься… - Я понял, сейчас приедем. Где Мирон? Оборачиваюсь. И смех, и всё внутри обрывается. А где же он? Нет его. - Слава? Слава! – орёт телефон в опущенной руке. Правильно. Он растворился в воздухе. Кроме братика, всё понарошку. Его нет, ничего нет. Сейчас мир начнёт исчезать, как в «Лангольерах». Сначала противоположная сторона земного шара, потом всё ближе, ближе… Я что-то нажал и всё пропало… Поднимаю телефон. - Папа… Извини. Ничего не надо, - не уверен, что он расслышал. Жму на сброс. Выключаю и роняю трубу. Падаю на колени, ползу к тому месту, где, по ощущениям, лежал Мирон. А это что квадратное?.. Тетрадка. Что она тут делает? Кладу за пазуху. И мой шарфик рядом. Расправил, замотал всю шею. Ничего, что грязный, зато мокрый и прохладный, а шее горячо. Как Мирон так мог с ним обращаться? Забыл? Он же через него поцеловал меня, когда поверил. Когда он сказал, и я сказал. Он долго-долго думал, но решил мне поверить. Наверное, первый раз в жизни по-настоящему. И последний уже. Сворачиваюсь эмбрионом, сую в рот самый больной палец – средний. Смешно. Начинаю скулить. Всё пропало, Мирон исчез и остальное скоро исчезнет. Мне плохо, холодно. Я это устроил, а исправить никто не может. Потому что Мирон исчез, а больше некому. Плохой, плохой апокалипсис! Кажется, лежу тут вечно. А вот и луна. Как её жалко, она такая красивая. И мне при свете исчезать страшнее. Чёрт. Может, уснуть? Точно! А если я усну и попаду в другое место, как тогда? В другой мир, где всё пошло не так? Например, перед похоронами, Мирон стащил меня с яблони, отвёл в угол сада, спрятал между пахучими кустами смородины и долго жарко целовал. Мы даже подрочили друг другу. Если кто застукал, мешать не стал. Мы слишком хорошо смотримся вместе. Я в белой рубашке, братик в чёрной… Потом я, смелый и довольный, пошёл в лес. На данный момент уже полсуток веселюсь на том свете – и никто не виноват. Охуенный план, ай да я!