Селфхарм

Что-то тащит его на дно. Какой-то балласт он не может отпустить. Его желудок разбух и надулся как голодные люди на тех уродливых фотографиях про войну. Его руки, ноги отекают и набухают. Хината поднимает голову и видит, как со дна на поверхность всплывают воздушные шарики. Их так много, что они заполоняют все голубое пространство воды. Просыпается Шое жутко встревоженный. Восьмой день. Почти середина. Не страшно. Но руки трясутся. Он спотыкается и не может даже «доброе утро» сказать. Оно застревает в горле как будто японский и вовсе не родной язык. Мама смотрит встревоженно, отвлекается от нарезки овощей. — С тобой все в порядке? Ты бледный. Шоё с трудом отводит взгляд от ножа. *** Хината один сидит на крыше, пока к нему не подсаживается Тобио. — Ты сегодня не пришел с утра. — Дайчи-сан заметил меня вчера и написал, что вышвырнет ме… — Ясно. — И даже фотку прислал! Жуть, ты только пос… — Не надо. Я с первого раза понял. Тобио вздыхает как-то слишком спокойно. Шоё подозрительно щурится. — Что приперся? — Он же и послал, — фыркнул Кагеяма. Конечно, чтоб этот и по доброй воле. Хината возвращается к обеду. Они стали общаться лучше. Вроде бы. По крайней мере, они уже несколько секунд сидят рядом спокойно без намерения драться. — Как идет? — Кагеяма кивает на руку. Шоё отдергивает её, будто прячет. Свой жест он осознает позже. — Поскорей бы, — протянул Хината, вздохнув. — Слышал, ты завалил контрольную. Ни балла не получил. — Заткнись! — крикнул Шое. — И что этот тест уже десять лет не сдавали меньше, чем на пятнадцать баллов. Придурок, даже я тридцать набрал. — Да я ни на чем сосредоточиться не могу! Я не могу даже как обычно свою нервозность выпустить! Тобио молча уставился на него и Шоё замер, поняв что ляпнул. Шоё резко сомкнул губы, и глаза его заметались. Хинате удавалось удерживать ложь только из упрямства перед Тсукишимой и того, что все избегают разговоров на эту тему. — Почему не можешь? Даже не спросит, а каким образом? В этом весь Кагеяма — есть цель и есть путь к ней. А зачем оно надо, сложно ли, он этим даже не задается. Ему не важно, как Шоё избавляется от нервов, главный вопрос — почему не может сделать это сейчас. — Ну.… Это.… Так ведь не волейбол же? А и, правда, почему? Хината трясет головой, но не может выкинуть эту мысль. Он привык избавляться от нервозности только ради волейбола. В реальной жизни — переживать всё за счет своих нервов. Руки и ноги он, понятно, теперь никогда не тронет. Но ведь бедра ещё остались. — Я заметил, что перед играми ты стал спокойнее. — Правда?! — Шоё обрадовано засверкал глазами. — Ага, — Кагеяма отвел взгляд. — И выходит, что рано обрадовался, — он кивнул на руки приманки. — Ты можешь хоть что-то нормально сказать от начала до конца? Вопреки ожиданию, Тобио не возмутился. Он вообще все чаще выглядел задумчиво, а не раздражительно. — Ну.… Без тебя играть не так весело. — А?! Тобио уставился на плитку под ногами. — Кагеяма, ты заболел? — Хината потянул свою руку к его лбу. — Нет, придурок! Хината застыл. Лоб под рукой Шоё не горел. Но Кагеяма резко замолчал, сжав губы с непонятным блеском в глазах. Под пальцами Хинаты затрепетало как тогда в зале, когда он больной рукой ударил по мячу. Но потом Кагеяма страшно нахмурился, так что дрожь по позвоночнику пошла. Шоё мгновенно отдернул руку. — Ты сильно меня за это возненавидел? Тобио удивленно перевел на него взгляд, а потом нахмурился. — С чего ты взял? — Ты меня игнорировал! — Хината хотел сказать это возмущенно, но в последний момент отвел глаза и сказал скорее обиженно. Нет, вне площадки они и до этого особо не разговаривали. Но разница между «особо не разговаривали» и «игнорировать существование» колоссальная! Тем более, в такой непростой момент. Тобио нахмурился, и Хината испуганно сглотнул. Пробудил Кракена, называется. — Н-но… Можешь и-и не говорить… — Я не знал, что сказать, — он отвел взгляд. Его бубнеж Шоё едва услышал. Он наклонил к нему ухо. — Что-что? — Я не буду это повторять! Кагеяма встал и хотел уйти, но Шоё осмелел и схватил его за руку. Тот повернулся с таким лицом, что Хината тут же затрясся и пожалел. — Ты мог, по крайней мере, здороваться! — но слова вырвались раньше, чем страх сжал его. Лицо Тобио стало ещё более жутким. — Н-ну.… Спросить там, как дела, — но запал кончался, и рука Хинаты на запястье начала слабеть. Но Шоё собрался и посмотрел прямо на него. — Даже если совсем тебе не важно, так сокомандники не поступают! Рука его соскользнула, но Кагеяма перехватил его ладонь. Он больше не хмурился, смотрел задумчиво куда-то мимо Шоё. Хината удивленно заморгал, уставился на их переплетенные руки. Тобио так ничего не сказал, просто отпустил руку и молча пошел с крыши. — Э-эй! Дверь хлопнула, скрыв связующего за ней. *** Теперь ничего не тащит его на дно. Он плывет к нему сам. Толща воды давит на легкие, но Хинате больше не надо дышать. Больше нечем. Органы взбухли от воды. Руки уже и не руки, а расплющенные ласты. Но Хината не против. Что-то внутри хочет взглянуть на свет, который исчезает под толщей воды. Но голову не поднять. Вода давит вниз. Уже нет и пузырей. Нет света. Незачем. *** Если говорить о том, зачем он начал, то что получится? Дело, прежде всего, в волейболе. Проигрывать дружественный матч — нормально. Главное, прием отрабатывается и появляется много интересных людей вокруг. Только все равно, что-то точит изнутри. Умом Хината понимает — команда хорошая, но сработанность сырая. Прием тоже — изобретение, над которым надо пахать и пахать. Но понимает это только умом. Хината неопытен, и он готов прыгать сколько потребуется. Но что делать с этим сводящим желудок страхом? Что делать, когда на простой подаче руки трясутся так, словно он мяч никогда в руках не держал? Неопытность он может компенсировать талантами, а вот победить нервозность и неловкость это на грани фантастики. И тогда, после очередного проигранного матча, когда он навернулся в темноте, слезы потекли из его глаз, и он принялся скрябать по грязной царапине, то внезапно открыл для себя путь спасения. Стало спокойно и его мысли начали уплывать куда-то далеко. Результаты игр в лагере разом изменились, и все смотрели на Шоё уже немного по-другому. С проблеском того, как они смотрят на гениальные подачи Короля. Дышать стало проще, и другие признавали, Хината стал играть лучше, хотя всего мелочь изменилась. Тогда что пошло не так? Шоё навис над раковиной. Его голова разболелась, а желудок уже не просто болел, а будто горел изнутри. Руки тряслись, нервозность дошла до края. Шоё казалось, его царапины вот-вот лопнут, выпуская ее в этот мир. Он — ядовитая вода, а его вены — дамба. Что пошло не так? Верно. Он совершил только одну ошибку. Он не давал этим нервам лучший выход, и они решили за него. Не понял вовремя, что теперь нуждается в этом не только в волейболе. Рука потянулась к лезвиям отца. Их же всегда было много. Не страшно, если исчезнет одно. Руки тряслись. Шоё зажал футболку между зубов и сделал надрез на бедре. По телу прошлась не боль, а самая натуральная блажь. Если раньше было неприятно, то теперь его ноги едва держали, настолько сладко сжался желудок. Второй надрез был не так безболезнен. Хината чувствовал, словно летит в водопаде. Он падал, но туда, где хотел оказаться. Шоё на секунду провалился в свой сон. Синяя гладь воды превратилась в кроваво-бордовую. Что-то крепкое, похожее на водоросли и нервы из учебника анатомии, обхватило его, закрыло глаза. А он и рад закрыть — его любимая быстрая тоже требовала абсолютной темноты. Он поднял голову и заледенел. В зеркале он поймал взгляд своей матери.