Селфхарм

Прошло два дня. Хината, наконец, переоделся в спортивную форму и стоит в спортивном зале Карасуно. Дайчи щурится, и Шоё заворачивает рукава олимпийки, показывая руки. Кагеяма смотрит из-за плеча капитана. Только пару глубоких царапин у локтя. Не в пример тому, что он видел ранее в медпункте. Сам Хината молчит и стоит спокойный-преспокойный, будто он не исчезал из жизни клуба также внезапно как и появился. — Врач сказал, что я могу играть. Дайчи хмыкает, изогнув брови, но потом тяжело кивает. — Скоро начнутся отборочные. Сначала разминаемся, потом играем три на три, — и добавляет, помолчав. — Если что — говори. Рад, что ты вернулся. Кривая, как побитое стекло, улыбка появляется на лице Хинаты. — Я тоже. Их с Кагеямой взгляды пересекаются и пародия на улыбку спадает. Холодные карие глаза испытывающе смотрят на него секунду: «Скажешь? Промолчишь?» Тобио поджимает губы. Перед глазами проносится их разговор, что был несколько дней назад у пустого парка. Он четко помнит лицо Шоё в свете заката, пустое и равнодушное, какому даже Тсукишима может позавидовать. *** — Зачем ты это делаешь?! Умереть хочешь?! Нож упреком падает перед ногами Хинаты. Тот часто моргает, приподнимает брови и пристально-пристально смотрит на Кагеяму. У Кагеямы гневно сжимаются кулаки, но сердце стучит. Не от злости, нет. А будто от страха. — Нет, — Шое наклоняет голову, почти не моргая. — Совсем нет. С чего ты взял? — А по какой причине можно ещё себя… резать?! — Кагеяма успокоился, глубоко вздохнул. — Если у тебя проблемы или ты ненавидишь себя… — Нет! — покачал головой Хината. Его эта реакция действительно удивляла. Разве не было похоже, что он любит жизнь? Разве он мог бросить волейбол так? — Я не ненавижу ничего. И даже не в страхе дело. Наверное, — он посмотрел на свои руки, представляя мяч в своих руках, и волна душевного спокойствия расплылась по телу. — Дело, наверное, в любви. Я так люблю волейбол, что… Не хочу чтобы что-то мешало. У меня в голове такое «пффф», как чистый ветер над пустым полем, когда я это делаю. Хината не привык рефлексировать, но то что он сказал, казалось ему искренним. Он просто использовал все возможности своего тела, чтобы заниматься тем, что ему нравится. Хината всегда думал об этом так. Почему на него смотрят так, словно он сделал что-то плохое? — Почему это неправильно? — Когда Хината смотрит на Кагеяму, то ему почти все равно, сколько ещё людей об этом узнает. Они его не остановят. Уверенность крепла в нем, как застывающий цемент. — Я стал играть лучше и хорошо себя чувствую. Мне ничего не мешает. — Ты ходишь как дохлая рыба! — Ну и ладно, — он передергивает плечами. — Зато я подтянул учёбу и могу во время матча о ней не думать. И ты сам обрадовался, когда сказал, что я стал лучше играть. Кагеяма не мог возразить. Даже мысленно хмыкнул. Хината говорил разумно. Это очень и очень дико. Но это все равно вызывало гнев. Где-то в логической цепочке Хинаты была неправильность, и Тобио никак не мог её отыскать. — Разве ты сам не сделал бы всё, чтобы победить? Я не говорю про всякую подлость, вроде поджога автобуса соперников или подмешивания слабительного, я говорю про своё тело. — И ты так собираешься играть навсегда? — Не знаю, может я перестану нервничать, — Хината пожимает плечами, перекручивая ремень сумки. — У всех спортсменов есть какие-нибудь ритуалы удачи. Это мой. — Это делает тебя зависимым. А если ты однажды не сможешь себе навредить? — Наш мир не настолько безопасен, — Шоё даже почти смеется. — Честно говоря, я думал ты меня поймешь, — лицо Тобио вытягивается. — То есть, я же стал лучше играть, ты этого хотел… И. Вот. Я думал, ты меня поймешь. В его голосе — искреннее разочарование, пусть и похороненное под крышкой спокойствия. — Ты уже однажды пролетел с этим, — Тобио показывает на его руки. — Я ведь прав? То как Шоё смотрит на свои руки теперь на секунду пугает Кагеяму. Если раньше Шоё смотрел с жалостью, разочарованием, печалью, то теперь он… благоговейно улыбался. — Да. Я тогда ещё просто не знал, как обращаться с этим лекарством, — Шоё кивнул на нож, прямо посмотрел на связующего. — Это не суицид, на отборочных тебя не брошу, не беспокойся. Но мне придется уйти, если это долетит до психолога или учителя… Повезло, что медику наплевать. Кагеяма припомнил ту сцену в коридоре и побег Шоё. Его тревога теперь смотрелась совсем в другом свете. Он хмурится. — Ты ведь беспокоился по этому поводу? Все это время? Шоё замер, не моргая уставился на него. — Ты меня понял, — уголки его губ дернулись. — Да, я нервничал, но зря. Я забыл, что избавиться от меня будет команде невыгодно, а значит, они бы и не сказали, — он посмотрел на Тобио так, что впору было замерзнуть. — Кто кроме меня вытерпит твою быструю? И рассмеявшись, нет, заскрежетав голосом, добавил. — Нет, не вытерпеть! Быстрая — это прекрасное чудо! Ради нее это все и… Шоё смолк. Кагеяма словно оказался перед огромной непреодолимой стеной. С холодными глазами и призраками далекого прошлого за ней. *** — Начали! Их с Шоё поставили в одну тройку. По началу, Хината страшно мазал. Это было понятно — две недели без практики, но постепенно он входил в ритм, набирал скорость и удар ослепляющей быстрой вскоре наполнил весь зал. И зал радостно отозвался звонким эхом, будто ждал возвращение Шоё и этой атаки не меньше, чем все остальные. — Мой кохай! — Танака с Нишиноей бросили позиции и кинулись обнимать приманку. Шоё рассмеялся, пытался вывернуться из удушающих хваток, лицо Даичи смягчилось, когда он увидел улыбающегося Сугавару. — Хината! Хината! Взгляд Кагеямы зацепился за Тсукишиму и Ямагучи. Тадаши хмурился, глядя на Хинату, у Тсукишимы было лицо, будто у него в кроссовке камень застрял. Вскоре, когда Тобио подошел отобрать мяч у приманки, он заметил кровавую грязь под ногтями у Шоё.