Селфхарм

— Мама! Это не то, что ты думаешь! Корзина с бельем выпадает из рук рыжеволосой женщины. Она смотрит не на него, на лезвие в руках и глаза у неё понимают больше, чем надо. Взглядом она скользит по свежей царапине, и Хината стыдливо тянет футболку вниз. О нет-нет-нет! Как бы ему ни было плохо — надо быть осторожнее! Ведь тогда волейбол!.. — Ты неправильно делаешь, так ты много не выпустишь. Она хватает лезвие, и всё Шоё кажется диким-диким. Мама с лезвием в его крови! На её лице — вдохновение и она приподнимает его футболку. Лезвие проходит где-то совсем идеально, где не так много боли, но… Мама права. Где нервозность вылетает лучше всего. — Вот, — она легко улыбается. — Главное, обновлять. Делай примерно на том же уровне, только на разных бедрах. Это незаметно, но следи, чтобы зараза не попала. Это ты тратишь перекись? В голове белый шум. Мозг будто онемел как мышца после тренировки. Мать усадила его на край ванны, потянулась к ванным шкафчикам. Перекись, пластырь, бинт, маленькие ножницы. Потянулась в самый темный угол, где, как думал Хината, его тайную покупку никто не увидит. — М-мам? — Моя мама рассказывала мне как-то о бабушке. У неё была очень дорогая коллекция ножей. Мать улыбается и тянет его футболку вверх, он покорно сжимает её зубами, забыв, что значит моргать. — Она была непозволительно активная и смелая для своего времени, прямо как мы, — мама легко смеется. Перекись запузырилась и защипала на открытой ране. — Она держала коллекцию в своей комнате, никого к ней не пускала. Умерла от заразы. Не очень гигиенично, так что будь осторожен. Капли крови пропитали резинку его пижамных штанов. — Твоей бабушке, тоже примерно такого же типажа женщина, повезло ещё меньше. Она жила близ Нагасаки, тогда у неё тоже началось, — она поджимает губы. — Хибакуся — так зовут тех, кто пережил бомбардировки. Единственная боль, которую она могла контролировать — это собственноручная, она и спасла остатки её разума после кошмара. Бинт бережно накрывает его кривую царапину и уверенный красивый росчерк мамы. — А вот моя история… Совсем жалкая. Моя бабушка спасалась от людского непонимания, мама спасала остатки своего разума, мой брат, твой дядя… А, эти не важны, — она хмурится на секунду. — А я зачем это делала? Не помню. Только открыла как-то в колледже, что мне от этого хорошо и этого оказалось достаточно. Все пили, курили, смотрели телевизор, а я прилежно училась, прилично вела себя и иногда себя резала. Что тут плохого? Шоё онемел от удивления. Он с размаху ударил себя по лицу, так что вся кожа щеки онемела. Мир перестал вращаться. Воздух исчез. Его мать, женщина с самой невинной улыбкой и беззлобным юмором? Его дядя, который весело трепал его по голове и так резво играл на гитаре, что даже далекому от музыки Шоё, хотелось научиться на ней играть? Он представлял их на своем месте, запутавшихся и в то же время сладостно прикрывающих глаза, в ожидании освобождения. — Но я понимаю твою ситуацию. Мама гладит по голове, и глаза Шоё расширяются. Она действительно понимает. Но это не помогает, это пугает. Хината представлял себе, что его поймет Кагеяма и это вызывало совсем другие чувства. Ему хотелось, чтобы его поняли так же, как Шоё воображает себе в голове. Но в реальности Тобио морщился и кричал, не то от злости, не то от страха. А мама смотрела в самую душу и понимала даже то, чего Шоё совсем не хотел показывать. — Я тебя понимаю, — повторила она, погладила его по голове. — Твоя одержимость, твоя безответная любовь, гормоны, гены, — она вздыхает. — Ещё и Натсу. В голове Хинаты мелькают картинки и голоса. Он дергает головой. Он уже пытался их вырезать с кровавым маревом. Только почему-то из рук. — Какая ещё любовь? — Шоё смотрит в стену, его сердце грохочет громче, чем слова. — Ты постоянно о нем говоришь, — она улыбается и понимает действительно слишком много. То, чего даже Шоё в себе понимать не хочется. — Скажи, ты ведь представляешь, что он тебя поймет? Хината сглатывает. Его душа — Сахара. Она вырвала все оттуда и вытащила наружу. Он был высушен. — Но он тебя не поймет. Тебя никто никогда не поймет. Кроме меня, — она обнимает его за плечи и в отражении зеркала Шоё видит ее улыбку. — Давай теперь без секретов, Шоё. Ты поймешь меня, и я пойму тебя. И больше никто. *** В один вечер, когда Тобио ужинал на кухне, а на фоне звучала очередная мелодраматическая дорама, которые так обожал его отец, до него дошла крайне интересная мысль. — Дорогой! Освободи телевизор! Я скоро уже буду смотреть «Бои без правил»! — зычно крикнула его мама, едва не сбивая мысль. — Подожди! — не менее звонко ответил его отец. — Я должен узнать вспомнит ли она его! Палочка выпадает из рук связующего, с губы падает рисинка, но мысль, настолько ясная, вспыхнула в его мозге, что, казалось, даже голова засветилась. Та логическая цепь Шоё «я причиняю себе раны-побеждаю-ты доволен» абсолютно неправильна из-за одного противоречия. Кагеяма не может быть доволен, пока Шоё причиняет себе раны. Тренировки — пожалуйста, хоть умри, но вырезание по телу абсолютно неприемлемо! Это было странно, никак не уживалось в голове. Это как воду с бензином мешать. Но почему ему так не нравилось, что Шоё причинял себе боль? — Узнал? Освободи телек! Папа встал, ворча. — Вот у всех жена как жена. Смотрит дорамы, плачет, а у меня… — Не оскорбляй человека, который тебе готовит! — Да, понял, — вздохнул. Тобио перехватывает отца, когда он появляется на кухне. — Папа, — мужчина вяло смотрит на сына, мужскую копию своей жены. — А как это называется, когда ты не хочешь, чтобы человек причинял себе боль? Отец мечтательно вздыхает, улыбается и переводит легкий взгляд на телевизор. — Это любовь. Отец думает о чем-то своем, пока слово повисает в воздухе вместе с запахом карри. — То есть, как я и волейбол? Отец тяжко вздыхает. — Ага, как ты и волейбол. Как твоя мама и бои без правил. — Как ты и дорамы? — поддерживает Тобио. Папа улыбается. — Как я и дорамы! Так. Где же ноутбук? Отец удалился, первый этаж наполнился криками толпы и смачными звуками ударов, а у Тобио колотилось сердце, стыло карри и созрела мысль. — «Значит, я… люблю Хинату?»