Селфхарм

Тобио в его сне единственный, кто может держать нож над ним. Вокруг красное марево, Шоё почти идеален. Куски лишней плоти выплывают наружу. Там где был когда-то свет. Тобио сжимает нож и смотрит на него синими глазами. Все вокруг красное, только глаза его яркие синие. Совсем как тот цвет, который был до кровавого. — Эй. Исправь меня. Кагеяма смотрит, не моргает, хмурится. — В чем дело? Ты ведь хочешь, чтобы я больше не промазывал? Он опускает нож. — Эй. Я опять попаду тебе в голову! Тобио стучит пальцем по ушам, и Шоё понял, что не мог бы и слова сказать. Его язык и губы вырезаны давно. *** Утро начинается не с кофе. Хината даже почти выдавливает улыбку, когда помогает вытаскивать чертов чемодан. Мама улыбается как умеет, невинно и открыто. Отец нервно стучит по крыше автомобиля. А Натсу… Шое мельком видит её ладошки, бьющие стекло пассажирского сиденья в их семейном авто. Хината помнил царапину, которую оставил на бардачке, когда ему впервые разрешили сесть спереди. — Потом на станции заберешь машину, — отец стучит по часам. Его взгляд скользит мимо матери, и он забирает чемодан у Хинаты. — Шоё, ты мой сын и я тебя люблю. Я бы не хотел оставлять тебя в этом обществе, — он даже не смотрит на маму, кладет ему руку на плечо. — Но ты должен понять. Натсу не должна этим заболеть. Из Хинаты вырывается смешок. Будто по нему поездом проехались. Он невольно опускает взгляд. «Отборочные! Отборочные завтра!» — он хватается за мысль как за соломинку, но Натсу издает особенно громкий шум, и Шое невольно поднимает глаза. Видит смутно сквозь темное стекло её влажные глаза и рот. Вспоминает, как они действительно бегали по детским площадкам без всяких выдуманных ям, как они ели в парках вату. Теперь Хината всего этого делать не будет. Мир перед глазами угрожал потерять свою форму и расплыться. — Это ненадолго, — маме хорошо удается улыбаться. Может, потому что она верит в свои слова. Они с отцом не смотрят друг на друга, будто существуют в разных мирах. И Шоё понимает, даже если ему посчастливится опять тащить этот чертов чемодан в дом, они никогда не будут смотреть друг на друга как он воображал себе все время. Как они с Натсу воображали. — Болезнь в генах, дорогой. И кроме того, разве расставание с семьей не станет провокатором посильнее? Шоё я ничего не говорила, сам видел. Хината смотрит на мелкие камешки под ботинками. Дурак. Чтобы взрослые да не заметили. Он спотыкался об этот чемодан несколько недель, а все не сообразил, идиот. Прав был Кагеяма. Хината — тупица. Отец нервно хмурится и сжимает его плечо. — Ты не только её сын, ты ещё и мой. Сын человека, который знает, что упорство побеждает любые слабости и природные данные. Совсем как Маленький Гигант побеждает блок, да? Мать смеется. — Селфхарм с этого ведь и начался. С волейбола. Шоё чувствует себя препарированной лягушкой под острым и легким взглядом матери. — Что ж, Натсу. Увидимся! — она наклоняется к машине, и машет дочери рукой. Копошение в машине застывает. — Шоё, попрощайся с ней. Девочка и без этого в ужасе от того, что её внезапно куда-то везут. — Лучше она не увидит, чем вы двое занимаетесь, — отец открыл багажник для чемодана. — Папа! Выпусти! — Натсу попыталась пролезть через багажник. — Братик! Братик! Отец быстро захлопнул крышку. — Шоё, выздоравливай. Машина растворилась за поворотом. Улыбка матери исчезла. Она спокойно сложила руки, будто ей всё известно и ничего не поменялось. «Отборочные», — но перед глазами лицо его младшей сестры. Неужели это все из-за его волейбола? Мелькнула мысль от которой кровь мерзла, Натсу в их туалете и с лезвием в руке. — Разве… Если ты все знала, разве это не казалось… ненормальным? Мама чуть усмехается. — Когда я держала тебя в кульке, мне тоже казалось это диким. Чтобы этот милый ангелок когда-нибудь взял в руки нож. Да никогда! Она смотрит прямо на него. — Но когда ты сделал это в первый раз, я увидела в твоем лице такую перемену… Сложно объяснить, я думаю, что нашла человека который меня бы понял. И я больше не боялась. Так смешно быстро поменялось моё мнение, — она легко усмехается, — Моя мать не зависела от этого как я. А у тебя моя проблема… Мы не можем остановиться. Кто бы ни просил, и как бы мы ни старались. Твои руки — отличный пример. Если не делать это какое-то время, становится невыносимо. Ты ведь понял? *** — Хината Шоё, ты мне нравишься. Шоё застыл с соком в руке. Когда Тобио отвел его в сторону, то Хината знал, что бить не будут — соревнования впереди да и тайна его уже не тайна. То, что это угол для признаний даже не намекало и не напрягало. — Э? Кагеяма поклонился. Все как положено. — Давай встречаться. Хината при желании не мог ответить, кость челюсти застыла от шока. Когда Тобио посмотрел из-под челки синими требовательным глазами, знакомая волна страха прошлась вдоль позвоночника. — Э … Э?! Сердце Хинаты колотится, но не от смущения. Он в глубоком когнитивном диссонансе. Шоё и Будде во плоти не удивился бы так сильно. — Я сказал, — понизил голос Тобио, он даже кланяясь, умудрялся выглядеть как приказывающий король. — Давай. Встречаться. «То есть, недавно ты меня избил, накатил бочку на мою привычку, а теперь…» Но ничего из этого Шоё не мог выдать под сощуренным злым взглядом. — Ну? Долго молчать будешь? — Так не признаются! Кагеяма возмущенно нахмурился, не разгибаясь. — Признаются! Я видел в дораме, идиот! «Дораме?» Мысль о Тобио в домашней пижаме в полутьме перед телевизором с серьезным лицом, лопающим закуску и смотрящим, скажем, «Повелитель солнца»… Шое расхохотался. Он схватился за живот, ойкнул, когда рана заныла, но перестать смеяться было выше сил Хинаты. — Чего ржешь, придурок?! — Лицо Кагеямы покраснело то ли от гнева, то ли смущения. Шоё смеялся, параллельно сдавливая живот, чтобы не болело. Странно. До этого он боль при смехе не чувствовал. Или он просто давно не смеялся? — В дораме при признании разве обзывались «придурками»? — Шоё усмехается, складывая руки. Тобио страшно нахмурился. — Ну… Нет, — и добавил возмущенно. — Но никто не ржет, когда получает признания! Шоё даже нехорошо стало. Кагеяма, конечно, идиот, но серьезный идиот и шутить с такими вещами не умеет. И его нахмуренные брови это подтверждают. «Вот придурок!». У Шоё зачесались кулаки. — Эй, автобусы подъехали! — из-за угла вываливается Танака, и оба невольно подпрыгивают. Рюноске щурится. — Если вы тут драться собрались… — Нет-нет! — они активно качают головой, и глаза Танаки смягчаются. — Тогда живо на борт! *** — Ты, — Шоё недоуменно посмотрел на указующий перст Кагеямы. — Садишься у окна, здесь. — Боже, парень, твоим лицом запоры лечить, — Тсукишима пихнул Шоё в застывшую спину, но тот не обратил внимания. Танака хохотнул, огибая их в автобусе. — Ну, ладно. Они сели в конец автобуса. Тобио сел рядом, будто иначе и быть не могло. — А… Почему здесь? И я у окна? Тобио с удовольствием развалился на сиденье. — Чтобы ты не сбежал, конечно. — Я не сбегу с соревнований! — Шоё нахмурился, невольно отодвинулся. Двери захлопнулись и автобус зарычал. — Чтоб от разговора не сбежал, — Тобио попытался улыбнуться, но Хината только плотнее прижался к окну. Глазами зло сверкал, как загнанный зверек. Или какой-нибудь хомячок в запертой клетке. Тобио умильнулся ассоциации и ухмыльнулся. — Хорош глазеть, идиот, — прошипел Шоё, сложив руки и хмурясь. В отличие от маленьких животных Хината не столько умилял, сколько бесил. — Я закричу и побью тебя, если сделаешь что-нибудь жуткое. — Не закричишь и не побьешь, — фыркает Тобио. — Ты вообще не кричишь в последнее время. Не носишься, не болтаешь, не улыбаешься. Сидишь и молча творишь какую-то ерунду. — Это не твое дело. Рука Тобио ощутимо плюхается на его плечо, и Шоё немного вздрагивает. Кагеяма наклоняется, а Хината словно опять проваливается куда-то в мысли, не шевелится и не реагирует, потому что внезапно становится слишком тепло. И волнительно, как не было уже давно. — Это мое дело, потому что это влияет на мой волейбол. У меня твое лицо перед глазами, и я промахиваюсь. Приврал. Набитые практикой руки так просто не обмануть. Но Шоё ещё достаточно глуп, чтобы удивленно заморгать и обернуться к нему, вопрос застывает на приоткрытых губах. Как-то тепло от чужого дыхания на подбородке и Кагеяма знает, чтобы завершить угрозу надо отодвинуться. А как-то тяжело, почти невозможно. Автобус встряхивает и Шоё, конечно, сначала поддается вперед, ему в грудь. Внутренности стали хрустальными и мягкими, и Тобио странно надеется, что Шоё там и останется. Но автобус встряхивает дважды, Хината отклоняется назад, ударяясь головой о стекло. — Ай! — он протирает затылок, опять поджимает губы, и глаза при взгляде на Кагеяму снова отчужденные и злые. — Это не моя проблема. Больше тренируйся! Кагеяма фыркает, отстраняется. Сердце его все ещё бьется, чужое тепло чувствуется на коже и одежде, и ему трудно собрать свои мысли. — Что скажешь на моё признание? — выдает он, и Шоё так хмурится, будто под его носом помои. — Я вообще не понимаю этого. Серьезно. Ты спятил. Пошел к черту. — Ты даже не задумался! — Ты псих, тебя нельзя всерьез воспринимать. — И это говоришь мне ты, тупица?! — Вот именно, даже я тебе говорю, что ты псих! — И не боишься психу такое говорить?! — руки уже тянутся "обнять" чужую шею. — Ваше психическое состояние пропорционально вашей тупости, а значит, вам обоим гарантирована палата для самых тяжело больных. Предложение повисло в воздухе, пока замершие Тобио с Хинатой пытались его осознать. Ямагучи, сидящий с Тсукишимой впереди них, хихикнул. Краска бросилась в их лица. — С-сколько ты слышал? — Хината легонько бьет по ладоням Тобио. — Больше, чем хотел, — фыркает Тсукишима. Кей бросает ещё пару злых замечаний, после которых желание болтать пропадает. *** — Чего это с вами такое? После церемонии открытия все команды решили традиционно бухнуть газировкой. Кое-кто не хотел. Тсукишима морщится, сбрасывая руку Куроо. Он ведь специально сбежал. Он точно знает, что некоторые семпаи используют это как повод напиться и не хотел это видеть, но Куроо с Бокуто почему-то решили, что сейчас им важнее отловить тихо ускользающего Кея. Капитан, конечно, может разозлиться, что Тсукишима уходит от их неофициальной вечеринки, но ему, честно, плевать. Посмотрим, кому будет лучше, когда соревнования начнутся. — Неужели общество других команд так ужасно, что вы променяли их на моё. Я польщен, — фыркает Кей, и надеется уйти, но Бокуто встает перед ним. Лыбится и явно не собирается двигаться. — Как же мы тебя оставим, наш маленький социофоб. Поздний вечер, может, проводить? А то мало ли кто ещё возжелает твоего прекрасного общества, — гогочет Куроо, и прихлопывает руку о стену рядом с головой Кея. — Тсукки, я… Тадаши замирает с полуоткрытым ртом. И молча задает глазами вопрос Кею. Тот качает головой. — Оп, а вот и хвостик с веснушками! С тобой, кстати, тоже надо перетереть, — Бокуто с ухмылкой трет ладони, а Куроо, наконец, отходит. Ямагучи переводит встревоженный взгляд с одного на другого. — Да не боись, — Куроо прислоняется к стене, складывая руки. — Мы просто заметили, что ваша команда жуть какая тихая. Тсукишима почти усмехается, потому что изнутри команды её затухание происходило так медленно, что никто этого практически не заметил. Только сейчас на вечеринке в контрасте с другими, Суга удивленно оглядывался, замечая как в их команде спокойно. Или даже тускло. — Особенно чиби-чан, — Бокуто печально качает головой. — У него как-то мяч на тренировке тяжело скакал. — Кенма тоже за него беспокоится. Я когда их увидел… Не думал, что Кенма будет общаться с кем-то, кто болтает меньше него. Кей устало вздыхает. То что он умный, не значит, что он должен этот ум всем на радость применять. Но они ждут, готовы стать живым шлагбаумом на его пути, а Кей честно устал для ругани. Он слишком занят выбрасыванием из головы того, что никогда не должен был слышать. — У Тупицы Один был депрессняк из-за травмы, Тупица Два пытался ему помочь, а его отшили. Он уныл. Все остальные ничего не поняли, но тоже решили приуныть. За компанию. Мы же команда, — яд в голосе Кея, казалось, можно было срезать, собирать в баночку как сок с березы и коллекционировать. — Ясно? Куроо с Бокуто переглянулись. — Тупица Два — это Кагеяма, — уточняет Тадаши, как-то незаметно встав между Куроо и Кеем. — Воу, — протянул Куроо. — Ага, — поддержал Бокуто. — Только я все равно ничего не понял. — Вот и поразмышляй. В одиночестве, — Кей схватил Тадаши за запястье, и потащил к лестнице. Они скрылись во тьме коридора куда быстрее, чем два капитана сообразили. — Какой энергичный! — хохотнул Бокуто, но после повернулся к Куроо, недоуменно дернув плечами. — Но я не очень-то понял. Что за травма? И почему чиби-чан тогда играет? — Кенма говорил, что Шоё руки повредил, — Куроо призадумался, застыл, а после медленно повернулся с горящими глазами к другу и сказал заинтригованно. — Бро? — Братиш? — с той же интонацией поддержал Бокуто. — Брателло, ты же думаешь о том же о чем и я? — Конечно, братишка! — Ничего не понял Бокуто. — Не знаю, что за драма, но виноваты точно унылый чиби-чан и чувак без вкуса. Бокуто загоготал. — Его последняя футболка — шедевр! — И это тоже. Так вот. Это наши последние соревнования, — Куроо наиграно утер слезу. — И я хочу повеселиться с друзьями вне зависимости от результатов. Бокуто энергично закивал головой. — Так вот, — Куроо хитро прищурил темные глаза. — У меня есть план.