Селфхарм

Хината резко подскакивает. Минута до будильника. Руки зачесались, заскучав по старым шрамам. Вот почему. Вот когда все началось. Он вспомнил день, когда сорвался на руках. Кагеяма шевельнулся, его рука лежала поперек груди, и Шоё на мгновение завис: он и Тобио… Что? Было странно, но очень тепло. Не только снаружи, но и внутри. Однако… *** Как-то Хината сказал Кагеяме, что у него даже спина хмурая. Тобио тогда не очень понял, ведь у спины нет бровей, да и вообще, что за бред? Но сейчас, смотря в спину Хинаты, он.… Нет, по-прежнему не понимал выворот его мыслей, скорее очень-очень соскучился по этому бреду. — Значит, кромсать себя не прекратишь? Парк отеля в шесть утра был девственно пуст. Только двое больных фанатиков решились пробежаться после вчерашнего «корпоратива». Темп средний, зубы язык не прокусят и ладно. Почему они как обычно не соревновались в беге? Кагеяме надо было поговорить, а если Шоё будет сзади (а он был уверен, что легко обгонит Хинату), то тот в любое время может рвануть и убежать. Мысль, что он также легко может убежать, даже находясь впереди, почему-то миновала сонный мозг Тобио. Шоё бросил взгляд из-за плеча. — Неа. А почему должен? — Потому что я объяснил, тебе… вчера, что тебе этого не надо, — кровь прилила к лицу Кагеямы при одном только воспоминании. — А.… Через слюну что ли? Хината хотел надменно фыркнуть, но скосплеить Тсукишиму получилось так себе. По крайней мере, Тобио увидел порозовевшие уши. Это смущало обоих. — Совсем идиот?! Я до.… Этого сказал, что ты был нормальным, а эта хрень тебе уже повредила! — Не дождавшись ответа, Кагеяма зарычал. — Короче, не беси меня, просто делай, как я сказал! Хината резко остановился, и Тобио врезался в него. — Идио… — Какого хрена я должен делать, что ты мне скажешь?! — Шое сжал кулаки, и тяжело дышал не только от бега. — Я тебе нравлюсь! — заявил Тобио и сжал зубы. Сердце предательски заколотилось в ушах, потому что если это было слишком самонадеянно… Хината открыл рот. Закрыл. Нахмурился ещё сильнее. — И что? Я ж не твоя девчонка, чтоб делать, что ты хочешь просто поэтому! Кагеяма вспомнил свою мать и удивился, с чего бы это девчонка должна делать то, что хочет её парень. А потом, в общем-то, подумал, что по чужому хотению никто ничего делать не обязан. Даже если они состоят в отношениях. То есть, у них отношения? — Но ты не моя девчонка. — Ты кого девчонкой назвал?! — …а мой парень! Несколько секунд они смотрели друг на друга, дослушивая и осознавая последнюю мысль. Птички пели, тявкали собачки, выведшие своих хозяек на прогулку в шесть утра. — Ой, — на секунду у Хинаты стало очень приятное лицо. В помутневших карих глазах мелькнула жизнь, а лицо было красным-красным и очень глупым. А потом он нахмурился, покраснев уже от гнева. — Но я не соглашался же! — Что не так?! — Кагеяма хлопнул себя по лбу. — Почему ты не хочешь, если все взаимно, идиот?! — Потому что… — его глаза заметались. Он не мог объяснить, но упорно выдохнул. — Потому что волейбол! — Да причем тут он?! У тебя руки что ли внезапно отвалятся?! И вообще, почему я должен тебя уговаривать?! — А я откуда знаю?! Ты первый начал! Кагеяма хлопнул себя по лбу. Ругань казалась бессмысленной, но она вросла в их отношения как привычка, как плесень в хлеб. А заплесневелый хлеб обычно выбрасывают. Он посмотрел на Хинату тяжелым взглядом. Тот поджимал губы, его желваки зло вздулись. Если бы Тобио мог читать эмоции, то он бы заметил подрагивающие кулаки и взгляд, скорее погрустневший, чем злой. Но Кагеяма не видел. Он глубоко вздохнул и рыкнул со всем оставшимся раздражением. — Как хочешь. Ты же не мячик, чтобы за тобой бегать, — он фыркнул и отвел взгляд. — Ты выбрал путь одиночки, как я когда-то, и я тебе говорю, что ты провалишься на этом пути. Внутри Кагеямы закрутился клубок колючих эмоций, и ему казалось, что если он скажет хоть слово, то острые окровавленные иглы посыпятся из языка и глаз. Дело было не только в болезненном отказе, но ещё и воспоминании о средней школе, которое так успешно воскресил Хината, и ещё дурацкое ощущение, что он не справился, тоска и светлая память о вчерашнем… Он зарычал и схватился за голову. — Достало! Пойду поем! — и понесся из парка. Шоё застыл, оставшись в живительной тишине. Если бы погода могла быть под стать настроению героя, то в парке бы шел ливень, и деревья вырывались с корнем. Но лишь птицы чирикали и дул легкий ветер. Возможно, если бы не утренний сон… *** Мир был красным и синим. Под ногами плотное дно океана, а пузырьки лопались под давлением воды. Нет шанса всплыть. Кроваво-красные и сине-морские тени рисовали знакомые стены, расчерчивали давно знакомый пол, мебель, даже вырезанный Хинатой в далеком детстве крестик на двери. В воздухе натягивались и звенели струны. Ноты расплывались тревожной вибрацией по полу. Хината шагнул внутрь. — Я дома! Как давно его голос был таким звонким? Как давно дом был действительно домом? Он слышал источник вибрации. Струны резали щеки и кожу, их становилось все больше, когда он начал приближаться к источнику. Он вздрагивал от боли, но не мог остановиться. А струны натягивались сильнее и уплотнялись, становились острыми, как лезвия, готовясь его разрубить. Источник был в гостиной. Две фигуры. Одна кроваво-красная женственная с глазами, видящими саму суть. Другая синяя, как океан, мужская, спокойная и усталая. Синий и красный были единственными цветами. Цвета боролись на стенах, мебели, потолке, стремясь покрыть как можно больше пространства и никогда не перемешиваясь. — Мам? Пап? От его голоса струны вздрогнули. Пронзили насквозь и завибрировали, задавая свой ритм крови и сердцу. — Сынок? — начала красная фигура и её взгляд, пронзил не хуже струн. Хината попятился, чувствуя бесконтрольный страх. — Не пугай его! — зло басит синяя фигура и приближается. От его голоса струны низко вибрируют, словно успокаивая. — Это твоя вина! — Это никогда не было моей виной! И тут Хината понял, что струны гудели давно, очень давно просто он их только заметил. Синий и красный никогда не перемешивались. Но резать его начали только тогда, когда Шоё увидел. Струны пронзили его руки. Знакомые шрамы начали гореть. — Сынок, — обратилась вновь к нему красная фигура. Мама. От её глаз все переворачивается. Она знает. Все знает. Хочется бежать-бежать. — Скажи, что-нибудь случилось? Внезапно наступает тишина. Струны перестают гудеть, и даже боль затихает. Тени тоже замирают и Хината понял, что он стоит на перепутье. Дальше тени будут двигаться так, как он задаст им направление. — Я… — Только честно, — говорит синяя фигура. Хината смотрит на него. От синевы несет знакомым спокойствием, выбранным путем, страхом перед матчами, семьей, нелепой подростковой влюбленностью и той весной, когда его очаровал волейбол. Это эмоции, страхи, словом, прежняя жизнь, где он слабый, но упорный. От красной фигуры хочется сбежать, но от нее несет невероятной мощью и уверенностью. Как от жестокого, но всегда побеждающего самурая. Хината уверен, с такой силой можно не сомневаться, не думать, а просто делать и быть уверенным, что он получит все, что пожелает. В этой силе нет эмоции и сантиментов, а лишь цель и очень-очень-очень много крови. Хината почувствовал, как тяжесть выбора навалилась на его плечи. — Н-ничего, — тени дернулись, а струны вновь зазвенели. В них не было больше успокаивающей синевы. — Ничего! Все в порядке! На красном лице растянулась одержимая улыбка. Струны лопались с кровожадно звучащим смехом. Все, что хотел Хината — это уверенность и только красная фигура могла её дать. Хината смеется, по-доброму. А кроваво-красный наполняет всю комнату, заливает и синюю фигуру, и самого Хинату. *** Шоё сжал кулаки, невидящим взглядом смотря туда, где только что был Тобио. Было пусто, но ведь он все сделал правильно. Струны звенели давно. Просто Хината только это заметил. Если в его семье так было всегда, как может Хината верить, что у него будет по-другому?