Селфхарм

Он был один. В кроваво-красной комнате. Её стены бьются, как сердце. Они надежно защищают от всего остального мира. Он был один. И в тишине, в звуке собственной бьющейся крови, ему спокойно как никогда. Как Хината раньше не замечал? Он был так открыт и беззащитен перед всем миром, так легко выставлял свои переживания и свои слезы. Даже чертов Кагеяма заметил его чувства и решил вдоволь над ними поиздеваться. А как ещё иначе трактовать его признание? Шоё сжал кулаки, но душевная боль отступила. Только спокойствие. Но то, что боль отступила, не значит, что она исчезла. Боль разливалась проклятой, кипящей кровью под ногами, медленно заливая все, обжигая острым огнем колени. Однажды эта запертая комната наполнится кровью до краев и… Он будет в ней один. Я не хочу больше бояться. Я не хочу больше ничего чувствовать. Я не хочу быть слабым и виноватым. *** Хината проснулся с чувством пустоты в желудке и сердце. Ему казалось, что прошла целая вечность с тех пор, как он начал слышать и сонный паралич отступил. Шоё услышал храп на соседней кровати. Он поднялся аккуратно. Кровать едва скрипнула. Руки нашарили под подушкой заготовленное лезвие и одно из полотенец. Нечто рвалось из вен, требуя немедленного выхода. Света луны хватило, чтобы добраться до двери туалета. Он все же споткнулся пару раз. Чертова неуклюжесть, её надо вырезать первой. В туалете было пусто, темно, но до странного уютно. В ночном бдении есть своя прелесть. Всё громче, тело теплее, а темнота такая гостеприимная. Он включил фонарь на телефоне и сел на пол. Кафель обжег холодом, но Шоё сдержал вздох за зубами. Обвил полотенце так, чтобы не замарать одежду. Он был один. По-настоящему, по-хорошему один. Хината спасал себя сам. Вместе с этой уютной темнотой, разбавляемой фонарем. Страх и боль, неуверенность и разочарование растворялись в уютном мраке. Он ненавидел всего себя, ненавидел себя за слабость. В нем ещё теплилась уверенность, что всё могло быть не так. Их семья могла не распасться из-за его глупого эгоизма. У него могли быть нормальные отношения. Но что он мог поделать, если уже родился неправильным? Он не может перестать быть криворуким и бесталанным. Он не может любить тех, кого не положено любить природой. Это всё неправильное надо вырезать. Если он уступит этим чувствам сейчас, они поглотят его потом, изрежут руки, семью и всё, что ему дорого. Хината подсвечивает фонарем живот. Раны выглядят уродливо. Он почти с брезгливостью делает надрез, но все омерзение уходит, когда выступает кровь. Нельзя прекратить. Хината уже принес жертву и начинает привыкать к силе, которая приходит после этой слабости. Люди ведь всегда жертвуют чем-то дорогим, чтобы получить что-то ещё, верно? Раньше хватало одного пореза. Первый шок был слишком силен. Но каждая ночь требовала все больше и больше крови взамен на всё уменьшающееся время наслаждения. Зато всё это всегда приносит ясность ума и абсолютную нечувствительность. Как он размазал этих глупцов на первых матчах. Они ведь наивно рассчитывали, что если будут чаще бить в сторону Хинаты, то он побоится отбивать своими изрезанными руками. Шоё усмехнулся, нож впился глубже. Да, было неприятно. Во время матчей боль вспыхивала на руках, сильная и почти парализующая, но лишь делала сильнее. Шоë был настоящим королем площадки! Он вспомнил слезы Нацу, и нажим становился сильнее.Вспомнил мать с её понимающим и пробирающим взглядом. Она улыбается, помогает и лишь на её уверенности, что всё однажды будет хорошо, и он всё делает верно, Хината продолжает держаться. Шоё вспомнил обиженный и острый взгляд Кагеямы. Человека, который вызывает и восхищение, и зависть, и дурную слабость в подкашивающихся коленях. Ради него хотелось быть лучше. Почему же он этого не понимает и смотрит так, будто… Нож больно проехался по коже. Иногда после матчей руки Хинаты просто свисали плетьми, он их не чувствовал, но глаза оставались сухими. Иногда он ловил взгляды людей вне площадки. Кто-то смотрел брезгливо, но те, кто видели его на матче смотрели со страхом. От этого кровь разгоралась сильнее. Первобытное чувство упоения победой. Бойтесь меня. Хината усмехается. Оттягивает шорты и делает надрез на другом бедре. Но иногда мелькает мысль, а если придет кто-то? Танака, Ноя, Асахи, Даичи или Суга? Он знает, они будут беспокоиться. Будут страх, удивление, «ты в порядке?» Конечно же, они сначала подумают, что он случайно поранился. Но потом они догадаются, и посмотрят с непониманием. Такая мысль обжигает виной. Он прижимает лезвие крепче. Пришедшая ясность отгоняет эти мысли. Шоё прикрывает глаза. Сердце глухо стучит, и темнота кажется такой уютной с растекающимся по коже блаженством. Вот бы остаться в ней навсегда. Он резко открывает глаза. Внезапно это.… Пугает, и сердце бьется от жуткого страха. Темнота темной пастью нависает над ним. Он долго выдыхает. Отпускает. В конце, Хината обрабатывает раны, моет полотенце холодной водой, прячет под ванной, и ныряет обратно под одеяло. *** — Отличный матч! Победа Карасуно. Некома недоуменно переглядывается, пока Карасуно передает друг другу пять. Хината отворачивается, вытирая полотенцем лицо. На самом деле, во всем этом кровавом хаосе было что-то ещё. Не вписывающееся в картину. Звонки его матери, казалось бы, единственного близкого человека, вызывали сначала нечто сродни ужасу. Ему казалось, что эти звонки загоняют его глубже в бездну, откуда нет выхода. Но мать была единственным союзником. Тем, кто от него не откажется и всегда поймет. После разговоров с ней, Хината словно чувствовал руку поддержки на своем плече. — Я с тобой. Даже в его персональном Аду. И было ещё одно. Хината пытался отрицать это чувство, но… Иногда, когда он в команде, после или до матча, когда просто находится рядом с ними, что-то легким шлейфом заставляет его боль стихнуть. Особенно, когда Шоё находится рядом с Кагеямой. Словно какой-то мягкий шарик надежности и спокойствия загорается внутри. Это не действует мгновенно и не заглушает ничего, но словно немного исцеляет изнутри. Защищает. От себя самого. *** Куро задумчиво вертел губами трубочку. День был приятный, прохладный, еда в кафе вкусной. Жизнь как всегда дерьмовой, но к этому с возрастом привыкаешь. Завтра он, как проигравший, вернется обратно в школу. Обидно проигрывать тем, кого выигрывал. — Видел, что творил этот мелкий Карасуно? — сказал он, по прежнему слепо глядя в окно кафе. — Он монстр! — с восторгом воскликнул Бокуто, едва не выронив тарелку в руках. — Посмотрим, что ты скажешь, когда вы встретитесь в матче. Тот по-совиному прищурился и ухмыльнулся. — Мне больше понравилось, как он вмазал мячом прямо по личику Ойкавы, — он расхохотался так, что на другом конце зала на них посмотрели. — Я прямо увидел, как возрос его авторитет в глазах Иваидзуми! Куро фыркнул, но менее отстраненным не стал. — Они победили Аобаджосай, — сказал он безэмоционально. Какая-то мысль, как назойливое насекомое, витала в голове. Куро не любил поражения, но не переносил их тяжело. Он знал, что тут дело в чем-то другом. Интуиция мешала успокоиться. — Жалко, что ты так рано уезжаешь, бро. — Ага, но знаешь, — Куро отвлекся от бессмысленного разглядывания. — Этот коротышка играл как-то слишком странно. Ты видел его руки? — Месиво, — хохотнул он. — Где ж он так умудрился? — Не думаю, что такое случайно получишь. Он же руки прячет обычно, а я вблизи видел. Есть такая капитанская привычка беспокоиться о кохаях, даже о чужих. Бокуто отложил тарелку, что-то на редкость серьезное и спокойное мелькнуло на его лице. — Его, кажется, вообще боль не беспокоит! У него такое бешеное лицо со стороны, как будто он хочет быстрой пробить пол, чтоб мы все в Ад провалились! — Ты недалек от правды. Никогда не думал, что скажу это, но он выглядел жутко, — фыркнул Куро. — Слушай, я хочу кое-чего проверить. — Я в деле! — поднял большой палец Бокуто, и резко посерьезнел. — Только если нам не придется переходить дорогу Сугаваре. Они оба синхронно вздрогнули.