Селфхарм

Тоненько, аккуратненько. Красные ниточки как по линеечке. Между нитями одинаково. Ровно и идеально. В спальне было темно и холодно. Бегали мурашки, кожа чувствительная. Конечности холодели, от этого ещё больнее. На потолке плясали недружелюбные кривые тени деревьев. Их кривыми верхушками можно было бы разрезать кожу и вены. Они могли бы разорвать между ребрами и залить кровью легкие. Она закрыла глаза. Ровные полоски на руках от запястий до плеч, как пешеходный переход или лестница в Рай к высшим чувствам, лучшее чувство. Лучше, чем материнство или оргазм. Столько не нужно, на самом деле. От этого ни пользы, ни красоты. Она лишь упивается тем, что может. Мо-жет. И никто не остановит, не вывернет властно руки. Ни-кто. Семейные фотографии её семьи, снятые со всех комнат, смотрят на неё. Совсем рядом. Руку протяни и… Росчерк ножом — четырехлетие Шоё заливается кровью. Росчерк — шестимесячная Натсу улыбается кровавыми зубами. Росчерк — её подвенечное платье становится ярко-страстным, теряя белую невинность. Судорожно выдыхает. Привыкла быть тихой, сжимать боль и искреннюю радость за зубами, а теперь она может хоть кричать. Она смеется. Улыбка мужа, сжимающего в своих объятиях кровавую невесту, кажется счастливой. Такой счастливой, какой она никогда не была. Закрыла глаза, вдыхая запах крови. С запахом крови вспоминаются цветочные мамины духи. Мать её была Цветочной от зачатия до вскрытия. С духами Цветочная мама всегда приносила что-то ещё. Запах сигарет, рыбного магазина, моря и других мужчин. Она жадно вдыхает воздух. Цветочная иногда приводила её в их магазин, когда просила помочь. Цветочная хмурилась, запирала её в подсобку и говорила молчать. Сквозь щелку она могла видеть этих других мужчин: они крепко прижимали Цветочную к стеллажу, ловили стоны в крепкие ладони, мяли бедра. Ей тогда казалось, что это очень больно, но Цветочная любила боль раз приводила их так часто и раз отец доставал ремень, когда они возвращались домой. Ей тоже доставалось. Она выдохнула. Самоповреждение как чистка зубов или мытье посуды. Надо очиститься. Отец часто называл их с Цветочной грязными. — «А боль, значит, очищает?» — думала она. Теперь она понимает почему отец так поступал, но чистка так плотно переплелась с болью, что она и не мыслила себя без неё. И Шоё сказал, что ему это не надо. Возможно, Шоё был чист. Потому что она старалась его не загрязнять, правда. Когда глаза сына горели чем-то, она с радостью подкидывала поленья в этот огонь. Хочет сладостей? Пожалуйста. Играть волейбол? Вот новенький мяч. Она и имя-то своё позабыла, превратилась в «мать» и «жену». До этого была «отличницей», после «исполнительной студенткой», потом «любимой девушкой» и «ответственной работницей». Что-то возможно было в документах. Но какая разница? Это имя не станет её собственным, даже если она опять выведет его кровью на своей руке. Память течением унесла её в прошлое. Там она спустилась с лестницы, протирала горящую от ремня отца спину, замерла у проема на кухню. — Она плакалась, что ребенка не хочет. Но куда было деваться? Залетела, и зачем ныть-то? Скромной, идеальной женой надо было быть, ждать своего единственного, а не шляться с кем попало! С хорошими такое не случается! — бабушка выдохнула в телефонную трубку. — Теперь и живут черт знает как, и хрень эту никому не нужную на меня сплавляют. Мне что ли есть охота возиться с этим малолетним говном? Я ей сказала вымыть посуду, так она три тарелки разбила! Она выдохнула возвращаясь в реальность. Пошла к выходу, на кухню. Кровь капала громче её тихих шагов следом. Тогда же она девочкой тихо выскользнула из дома. За окном была недружелюбная темнота. Окна соседских домов насмешливо смотрели на неё светом. Вот там семья её одноклассников сегодня едят онигири с лососем. Это ей Ямамото сегодня говорил. Он любил лосось, но готовили его почему-то редко. Хвастунишка. Выбежала в щель между заборами и побежала в парк. Там, под широкой защищающей кроной, было её убежище. Там было её стеклышко, которое она принесла с морского берега. Слишком тупое, мутное, никому не нужное. Она взяла его с собой на счастье и — резанула поперек запястья. Так, она видела, делала её бабушка в подвале. Она представила своё имя вместо вен и перечеркнула его. Не нужно быть кем-то, решила она. Нужно быть идеальной. С хорошими такое не случается. Хорошие всегда нужные. Потом, много позже врачи тревожно всматривались ей в лицо, перевязывали руку и спрашивали. — Что произошло? — Я сделала плохо своим родителям. — Как? — Я родилась. *** — Короче, мне надоело! Тадаши рассмеялся. — Что надоело? — закат в его глазах блестел игриво и Кей точно знал, что Ямагучи уже знает ответ. На улице было хорошо, малолюдно. Догорало солнце. Идти по парку — одно удовольствие, если бы не вопрос, который давно мучил. — Тебя вообще не удивило, что Хината режется. Честно, я от Кагеямы такого больше ожидал. Ямагучи частенько был игривым наедине с Тсуки, но лицо Кея как-то слишком посерьезнело. Тадаши знал, когда нужно остановиться и пояснить. Тсукишима никогда не скажет: я волнуюсь, но фигню натворить может. — Хм. Я думал, что ты давно догадался. Разве я не говорил, что меня назвали в честь дяди? Мы оба Тадаши Ямагучи. — Говорил. И оба замолчали, ожидая друг от друга пояснения. — Ну и? — изогнул бровь Кей. — Ты забыл кто он? — Я должен помнить? — Ну… В своё время ты с таким интересом расспрашивал его про больницу. Я даже подумал, что ты хочешь стать врачом. — Он врач? — Психиатр, — подчеркнул Тадаши, чуть наклонив голову. Кей замолчал на несколько секунд. Смутно он припоминал какую-то историю про девочку, что забыла про своих родителей и думала, что живет на луне. Ему хотелось забраться в её голову. Но откуда он про это знал? — Я не помню. — Это было в восемь лет. Вы виделись всего пару раз, — Тадаши выдохнул с сожалением. — Но ты даже написал сочинение на литературе про свою жизнь на луне. Я тогда сильно волновался за тебя. — То есть, тебя это не удивило потому, что дядя постоянно рассказывает тебе про пациентов? — Да! Иногда он так живо о них рассказывает, что мне кажется, будто они обедают с нами за столом! Тсукишима поморщился. — Но одно дело истории, другое дело случай перед тобой. Или он… — Водил меня по больнице, да. Когда родители оставляли с ним и с тобой нельзя было, — Тадаши прикрыл глаза, выдохнул. — Это было ужасно. Он чуть наклонил голову к плечу Тсукишимы словно ожидая утешительного объятия или доброго слова, но тот и бровью не повел. Конечно, это было заведомо глупо ожидать. — И из-за этого я парился, — чуть раздраженно выдохнул Кей и зашагал быстрее, как будто сказал: «это твоя вина». — Подожди! Тут скорее дело в матери Хинаты! Кей остановился. — Она на учете что ли? — Была. Я её скорее мельком видел. Случайно подслушал, что там что-то связано с покушением на убийство. — В самом деле? На неё? Тадаши пожал плечами. — Странная она. Мы её никогда не видели, а она нас по лицам узнала, — он грустно улыбнулся. — Она, наверное, думала, что я буду похож на своего дядю. Он умный и сильный, поэтому не признала. Тсукишима чуть съежился. Её сканирующий взгляд никак не вязался с миниатюрностью и очаровательностью. Хуже всех досталось Кагеяме. Она явно проницательнее сына. — Тебе и не нужно быть дядей. Серьезно, водить мелкого шкета по психбольнице — это такое себе. — Ну, я бы предпочел быть хоть немного как он. Заниженная самооценка давила под плинтус. Кей потрепал его по голове. — Не получится. Он другой человек, ты другой. И всё. По-твоему было бы лучше, если мы могли копировать чужие личности и вырезать свои? Тадаши искренне задумался. Взять самооценку Наполеона, мозги Эйнштейна, отношение к жизни как у Ника Вуйчича. Вырезать свою робость. Он вздрогнул. Кажется, Хината так же говорил себе, когда Ямагучи случайно его услышал. «Вырезать». — Ну… Почему бы нет? — А вместо меня в один прекрасный день приходит Майкл Крайтон, — Тсукишима складывает руки. — Хотел бы такой мир? Тадаши выпучил глаза. — Зачем тебе себя менять? — Думаешь, у меня достаточно глупости считать себя совершенством? — Кей фыркнул. — Второй раз спрашиваю, хотел бы ты такой мир? Мир без Тсуки и не мир вовсе. Ямагучи открыл рот, закрыл. — Вот и выбрось это из головы, — добавил Кей с едва уловимой мягкостью. — Что в тебе есть с тем и работай. Чуда не будет.