Селфхарм

Как только он зашел в класс, одноклассники затихли и посмотрели на него. Хината удивленно заморгал, но пошел к своей парте. Они продолжали пристально вглядываться в него и тихо шушукались. Шрамы на руках заныли, Шоё едва подавил порыв их почесать. Мельком он услышал тихое: —…режет себя. Сердце застучало в ушах. Подслушанное резко ударило под дых. Он сглотнул, но не обернулся, не отреагировал. Пальцы подрагивали, когда он вынимал учебники. Вот только одноклассники всё не замолкали. — Вот почему он такой мрачный был. — Я думала, он нормальный. — Блин. Такого и колотить не хочется, вдруг кайф словит! — Фу-фу! Кто-то громко рассмеялся. — Вот я и говорю — фу! Кто в здравом уме… Кулак попал точно в жирную щеку одноклассника. Томура, так говорящего звали, по инерции отшатнулся к стене и ошалело потер место удара. Шоё сжал кулаки, на секунду зажмурился, собирая всё спокойствие, и ровно ответил: — Вот это был кайф, да. Хината никогда не был объектом для издевательств. Много причин и одна из первых — он отвечал на удары и всегда разучивал себя бить рано или поздно. Одноклассники замолкли. За всё время до урока его больше не обсуждали. Только косо глядели и обходили парту стороной. *** Обеденный перерыв. Унылость. Хината сидел под деревом, что одиноко и тихо возвышалось чуть ли не у школьного забора. Обед его был худ: плохой бенто, купленный в супермаркете — его новая мать плохо готовила — да куча прописанных психиатром таблеток. Хината ел и морщился. Шуршало дерево, где-то далеко звучал смех, а он тут сидит. Один. Все было плохо. Лишь гордость, ставшая вторым позвоночником, заставляла его ходить, сдерживать эмоции, есть и шевелиться. «Даже и не думай реветь, мать твою!» Хината (как там говорил мозгоправ?) экс-тра-верт. Ему, черт возьми, нужна возня, разговоры, анекдоты и болтовня. Томура уморительно пародировал поп-девочек, Шоё часто смеялся до слез и давился из-за него. Окумура помогал, стучал по спине своими маленькими ладошками, и покровительственно говорил, как важно есть правильно. В тишине, медленно смакуя каждый кусочек. Обязательно добавит, как сложно ему с родителями держать раменную, где все слишком спешат. А ведь в каждый рамен добавляют душу, свежайшую говядину, щекочущие нос специи… Что-то прошуршало совсем рядом. Хината, на всякий случай, утер глаза рукавом и подскочил. Что-то мелькнуло в кустах и спешно скрылось. От непонятного страха сжалось горло и заколотилось сердце. — Эй? — неуверенно он подал голос. Подходить не хотелось, что-то плотно удерживало на месте. Сглотнув, он сел обратно, бросил осторожный взгляд на кусты. Ничего не поменялось. Никто не появился. Так или иначе, он опять стал вспоминать прошлое. После случая с руками он до своего срыва иногда обедал с Коуши, Даичи и Киоко. Там говорил обычно Хината и всегда о волейболе. Его слушали, слышали, кивали, делились новым. С ними была такая уютная беседа, что Шоё забывал всё плохое. А теперь он один. Кстати, почему бы не найти кого-нибудь из клуба? Ладно. Одноклассники отвернулись, но команда — это ведь иной разговор. Мельком он заметил знакомую фигуру в коридоре. — Кагеяма! Тот не обернулся. Только пошел быстрее. Хината фыркнул. Вот ведь вредина! — Эй! Попытку прикоснуться к плечу Тобио мгновенно отбил. Остановился, обернулся. А глаза злые, рот сухо сжат. Шоё едва подавил порыв отшатнуться. — Чего тебе? — Ты чего не отзываешься? — голос Хинаты чуть подрагивал. — С чего бы это? После того, что ты натворил?! Шоё удивленно приподнял брови. — Ты ведь и до этого знал, — он потер запястья. Тот выдохнул сквозь плотно сжатые зубы. — Не об этом, тупица. Ты что, забыл, что из-за тебя клуб расформировывают?! — Чего?! *** — Это, к сожалению, правда, — вздохнул Сугавара. — Но-но почему?! Вы ведь никак не… Вас это не должно было коснуться! Сугавара улыбнулся. То есть, попытался как обычно ласково, но это была настолько натянутая улыбка, что это увидел бы даже Тобио. — Дело не в тебе, вернее не только в тебе, — Коуши сложил руки. — Как выразился директор: клуб все равно приносит только неприятности. Крупных побед у нас не было, а теперь ещё и неадекватное поведение участников. Вспомнить хотя бы твою драку с Кагеямой… Коуши осекся, бросив осторожный взгляд на Шоё. Конечно, драку тогда начал совсем не Хината, но все равно. Хината всхлипнул. Коуши покосился на него с искренним беспокойством, которое, Шоё совсем не заслуживает. — Прости, — выдавливает он, опуская голову. Сугавара опять криво улыбнулся. — Из-за всего этого ты… — Ничего страшного, — отмахнулся Коуши. — В конце концов, будет ещё университет! Там тоже будет команда. Конечно, жаль, что уже не поиграем нынешним составом. Он замолк. Тишина казалась оглушительной. — Я… я должен поговорить с директором! Я не хочу, чтобы так всё закончилось! Шоё поднял голову и сжал кулаки. — Может, у тебя получится в следующем году. Но не в этом, — мягко покачал головой Сугавара. — Я действительно буду рад, если у тебя получится. От добрых слов человека, которому он испортил хорошее, Шоё разрыдался. Слезы брызнули из глаз. Слова полились вместе с ними. — Я все исправлю! Исправлю! Всё не должно быть так! Ты ведь… Ты ведь тоже очень хотел! И я тоже! Почему всё сложилось так?! Коуши потрепал его по голове, и Шоё замер. — Я бы хотел сказать почему, если б знал. Но некоторые вещи просто складываются плохо, как бы ты не старался. Возможно просто не надо, чтобы они складывались хорошо именно сейчас. Плохо — это не навсегда. Слова кончились. На мгновение Шоё почудились красные нити, что соединяли его со всеми: командой, залом, Сугаварой. И все они порвались разом. Шоё нашел в себе силы кивнуть. Кривая, грустная улыбка Сугавары била сильнее, чем презрение одноклассников. *** В класс возвращаться не хотелось. Хината уныло плелся по двору. Теперь, значит, и команды нет. Доигрался. Допрыгался. Доре… Окно на втором этаже шумно отъехало. — Эй, самоубийца! Шоё отказался поднять голову, ладонь сложилась в кулак. Сверху что-то полетело, Шоё едва успел отпрыгнуть. — Эй, отвечай когда тебя зовут! — Иди к черту! — Хината вскинул голову и тут же дернулся. Там было примерно семь человек. Кто-то держал в руках старые пыльные книги, кто-то какие-то странные черные флаеры. — А отсюда ты уже не так хорошо дерешься, да?! — Умри! Предметы и флаеры (знакомые, горло от них засвербело) полетели один за другим. — Умри! Хината рванул вперед, но одна книга таки долетела до затылка. Мир взорвался кровавыми звездами, но Шоё таки вырвался из-под обстрела. — Умррррррииии… Все перемешалось, звуки смазывались. Звезды перед глазами отступили, но мир все ещё расплывался. Что-то мокрое ползло под воротник. Шоё машинально потер шею. Рука была красной. Чей-то холодный взгляд прошивал насквозь. Хината повернул голову. Из окна первого этажа на него невозмутимо смотрел Тобио. Один раз взглянул и отвернулся. *** Одна радость на день — медбрат отмазал от занятий. Хината плелся на автобусную остановку. Велосипеда он, увы, лишился вместе со старым домом. Да и зачем теперь ноги тренировать? «Так!» — Шоё встряхнул головой, ударил себя по щекам. — «Соберись! Ещё не все потеряно!» При мысли о новом доме, всё съеживалось. Да, ему можно сказать повезло, что в детдоме он не задержался и его взяли сразу же, но… Он не мог перестать думать о Натсу, хотя отец ясно сказал, чтобы он на порог их дома даже не заявлялся. Не то, чтобы Хината будет его слушаться, но… Шоё выдохнул, он подпер горящую щеку и уставился в окно. Зеленые деревья и отвратительно безоблачное небо мелькали за окнами. Так много но. Так много сложностей. Почему всё не может быть просто? Почему жизнь должна быть похожа на лабиринт, где у тебя ни клубка, ни силы бога? Одни только черные паруса. Автобус остановился. Что-то мелькнуло в окне страшно красное. Горло сжалось. Ему померещился человек в разношерстной толпе. Чужие карамельные глаза холодно смотрели на него. *** — Я дома! — он пытался звучать весело, но от вида едва знакомого порога слезы сразу начинали наворачиваться. Он помнил пару царапин слева в углу порога его настоящего дома. Они с Нацу оставили их, когда однажды бежали наперегонки домой. Натсу потом споткнулась и упорно прятала рану, потому что ей не нравилась обрабатывать раны. Больно, щипает. Хината полузадушенно выдохнул. — Я… дома? Дом отозвался пустотой. Он облегченно выдохнул. Притворяться нормальным человеком утомительно. А другой этим незнакомцам и не нужен. Всё было чужим. Из глаз фоторамок смотрели незнакомые лица. В окне белели дома неизвестных соседей. И ветки, что стучали теперь в окна, тоже были совсем-совсем… Он бросил портфель на кровать с размаху. В его комнате не было даже мяча. Без мяча это даже не его комната, а так четыре белых стены да пол с потолком. Как будто он сам вместе с мамой теперь в психиатрической лечебнице. Там ведь тоже белые стены? Оставаться не хотелось. Раз сейчас не надо изображать нормального человека чисто ради того, чтобы не остаться бездомным, то пусть он погуляет. Невыносимо гулять по руинам своего счастья. На самом деле, невыносимо было всё. Начиная с дома, асфальта под ногами, города, воздуха, планеты заканчивая своим телом. Хотелось выбежать из него как из грязного костюма и нырнуть в кристальную, очищающую чистоту воды. Кажется, недалеко была река. Он бежал. Алел закат над головой. Казалось, по самому небу ползли кровавые кривые улыбки. Ветер смеялся над ним. Сердце стучало в ушах. Чувства, от которых он бежал весь день, догнали его. Напрасно убегал он, напрасно сияло солнце над головой, напрасно он все убеждал себя, что все закончится, стоит только захотеть. Напрасно, н а п р а с н о… Шрамы ползли красными змеями по руке, по ногам, от практически распоротого живота до самой шеи. — Не-е-е! Не-е-е-е! Оборачиваться нельзя. От страха холод пробегает по позвоночнику. Дыхание срывается. Да и пусть! Что-то подворачивается под ногу. Шоё кувырком летит вниз. Встал. Перед глазами расплывалось. Зеленое и красное. Шрамы на коже все ползли и наслаивались, и… Что-то шаркнуло за спиной. Хината вздрогнул. — Ты… кто? — чужая тень нависла над Шоё. Страх, что преследовал его весь день, пульсировал в каждой клеточке тела. Страх разросся по нему как плесень, пока Хината от него отмахивался. Человек не делал попытки двинуться. При одной мысли, что Шоё придется повернуться, он хватался за горло, пытался отогнать тошноту. Почему-то заранее было страшно, до слез больно, просто… Невнятное мычание раздалось за спиной. Человеческое, но по-звериному больное. Хината медленно обернулся. Нечто красное. С тонкими до костей руками и будто бы отрезанными мышцами. Он видел дрожащие худые ноги, покрытые шрамами, такие же узкие и, без мышц. Губ не было, был только ряд желтых острых зубов. Форма Карасуно. Кровавое пятно на животе. — А-а-а а-а? В открывающемся рте не было языка. Волосы его хоть и были черны, в них мелькали рыжие пряди. Худая рука потянулась к Шоё. Он едва успел отпрыгнуть. Рука замерла. Это нечто показало на стену под мостом, где едва угадывались большие красные буквы. «Кто ты?» — Я? — Горло пересохло. Он едва слышал себя сквозь стук сердца в ушах. Хината показал на себя, заморгав. — Я… Я Хината Шоё. Нечто качнуло головой. Показало на себя. — О чем ты? — Шоё нервно хохотнул. Необъяснимый ужас подступал к горлу. — Разве кто-то вроде тебя может быть мной?! Я ведь… Я… Нечто просто качнуло головой. Ведь и в самом деле, а является ли он Хинатой Шоё? У Хинаты мечта, сильный характер и боязнь туалетов. Он неопытный, но всегда упрямо улыбается неприятностям и идет напролом, пусть даже это глупо. Шоё любимец класса и с ним всегда не прочь похохотать за обедом даже те, кто считает его идиотом. У Хинаты любящая семья и милая сестренка, с которой он часто играет в мяч или даже куклы. Хината всегда светит как солнце… У Хинаты… Жизнь пошла по наклонной. Наклонной, где перпендикуляр вены и демоны в них. Наклонной, что тонка и блестит кровожадным железом. У Хинаты может быть жесткий взгляд и страху он нагоняет не меньше, чем способен бояться сам. Он идет напролом, стенка на стенку и иногда разбивается вдребезги о неприятности, потому что упорство берет не всё. Люди могут перестать улыбаться и затравить просто так, невозможно быть любимцем для всех. Дело не в том, хорош или весел ты. Это просто люди. А идеальной семьи, идеального, идеала в принципе не бывает. И жизнь жестоко и методично вбивала эту правду молотом в мозг. Солнце заливается кровавым закатом. И погода меняется, и жизнь проносится, и сам ты тоже не остаешься неизменным… Ветер хлынул сильной волной, обдувая лицо почти до костей. От такого порыва хрустнули здания, затряслась земля. Неизменно было лишь солнце. Если все исчезнет, я… Он посмотрел на старого себя. Не злость, но одно лишь сожаление по законченному было в немых глазах. Шоё решительно сжал кулаки. — Извини! Я не должен был делать такое с собой! Он кричал, едва перекрикивая ветер. — Я уже не ты! Я теперь другой! Мы теперь другие! Ломались и уносились в кровавое небо здания. Трещал мост с красными буквами. Хрустели и взлетали деревья. Под ногами пошли трещины. — Но даже если это все исчезнет, даже если я не смогу заниматься любимым делом или уйдут близкие, я не… Я буду! По земле пошли трещины. Страшный ветер перемен снес все до самого шурупа. Смело кожу, а затем и кости прошлого. Ветер проходил сквозь Шоё, и он сам растворился вместе со всем в ветре, поднявшись до самого солнца.