Антитеза семейных уз

      Нарвская была из тех станций метро Санкт-Петербурга, где сильней всего ощущалась советская монументальность. Здания в стиле конструктивизма*, все улицы тесно прилегали к друг другу, над ними так же плотно нависали жилые и промышленные здания. Местный народ отличался особым шармом людей слабой социальной ответственности, но, в целом, район — более спокойный, чем Купчино или Девяткино. На Промышленной улице располагались несколько небольших офисных зданий, а также брошенные, обветшавшие жилые дома, считавшиеся уже памятниками архитектуры. «Мерседес» припарковался напротив здания с явно современной облицовкой и зеркальными дверьми. Когда пассажиры неспешно вышли, Иваныч отправился в увлекательный путь поиска места для парковки.       Здание было трехэтажным: на первом уже функционировала пара офисов, на остальных шел ремонт. Скалистый и Семенов поднялись по лестнице на третий, огибая кучи мусора, полупустые мешки со шпаклевкой и кусками деревянных брусьев. Откинув прозрачную плёнку, служившую вместо двери, они обнаружили мирно сидящих двух парней-маляров. — Перекур, парни? — бодро прокомментировал Владимир, пожав каждому протянутую руку. — Уморились, Владимир Александрович. Дышать нечем. — А третий где? — поинтересовался Семёнов, оглядывая прямой коридор. — Вдохновение ловит, — хохотнув, ответил один из маляров.       Николай чуть склонил голову, явно не оценив шутку. — Понятно, что с академика взять! — Семёнов засмеялся.       Скалистый нахмурился, отчего смех тут же притих. — Пойдем, глянем. — Владимир расслабил узел брендового шарфа. — Сам все поймешь. А вы долго не сидите, я вам за работу плачу, а не за сам факт вашего присутствия!       В помещении, где работал трудолюбивый маляр, висел тяжелый запах химии и краски. Окна были плотно заклеены той же плёнкой, что и снаружи, пол так же был плотно ей устелен. Николай пошатнулся: хотя снаружи холод пробирался до костей, здесь находиться было душно и тепло. Юноша-маляр стоял спиной к пришедшим и раскачивался в такт своей внутренней мелодии. Его мешковатая футболка и потёртые джинсы сплошь были украшены белыми брызгами краски, как и бандана на голове. Скалистый отметил, что красил тот совсем не по технике. Как ребёнок замысловато закрашивает неинтересное пространство рисунка, так и маляр покрывал стену мазками. Валик ходил и вверх-вниз, и вправо-влево, то наискосок. — Э, академик! — Семёнов еле сдерживал улыбку. — Опять стену с холстом попутал?       Маляр вздрогнул и обернулся. Николай слабо удивился, насколько мог при своем характере. Без сомнения — Крылов. Андриан тоже его узнал и тут же отвел взгляд. — Здравствуйте, Владимир Александрович, — тихо ответил он. — Знакомься: Николай — твой второй непосредственный начальник, — бизнесмен почесал макушку, обратившись к другу. — Не помню, как тебя по батьке?.. — Викторович, — ответил Скалистый, протянув руку. — Приятно познакомиться, Николай Викторович, — Андриан слабо пожал ему руку. — Андриан. — Так, за трудолюбие — хвалю, — Семёнов скептично осмотрел стену. — А вот за работу — нет. Тебе парни не показывали, как надо? — Показали, — плечи молодого мужчины поникли: он словно пытался стать меньше и менее заметным. — Ну, так и что это? Картина «Пьяный белый мишка и последствия объедания снегом»? — Я… Эм… Простите! — Крылов попытался расправить плечи и смотреть собеседнику в глаза. — Задумался. Знаете, бывает такое… — Я тебе не за мысли плачу, — довольно грубо оборвал его Владимир. — А за работу. С которой ты так себе справляешься.       Николай безучастно смотрел на стену, его взгляд хаотично перемещался по мазкам, словно пытаясь уловить структуру. — Но оно все будет равномерно! — продолжал обороняться Андриан. — Это же всего лишь стена и… — И будет выглядеть как халтура, — снова оборвал его Семёнов. — Потому что высохнет такими же мазками пьяного шанхайца. Повторяю последний раз: ещё один косяк, Андрюха, и вперёд — разметки рисовать. — Андриан, — в глазах молодого мужчины зажглись искры злости. — Меня зовут Андриан, а не Андрей! — Да хоть Клавдия Степановна, — предприниматель хмыкнул. — Ты работаешь на меня, значит, я могу звать тебя хоть Дульсинеей. Надо было в своей академии активнее буфера и барельефы рисовать, чтоб не корячиться на таких дядь, как я.       Андриан сник. Весь его вид говорил о том, что Владимир победил, а он смиренно принимает этот исход. Но Семёнов имел грешок: распалившись, его так легко не остановить. — Что скис, художничек? Прошло то время, когда картинами восхищались и ценили стиль и прочую туфту. Обидно, наверное, тут стоять зная, что где-то банка супа срубает больше денег, чем ты. — Семёнов, — коротко бросил Николай.       Но Семёнов разошелся, он упивался тем, что и кому мог говорить. А молодой мужчина побледнел, и по его лицу видно, что он изо всех сил пытается уйти в безопасность мыслей. — Такая элементарная работа — покрасить стену! А ты тут пытаешься свой «мазок» продемонстрировать! Демонстрировать гинекологу будешь такое, мне от тебя нужны прямые руки! — Семёнов, — уже более настойчиво произнес Скалистый. — Эх, буржуазия несчастная! Привык на родительских деньгах своим нежностям потакать, а сам, небось, даже шнурки с третьего раза завязать не можешь? — Семёнов, — пока Семенов язвил, Николай подошёл к нему вплотную и навис тяжёлой тенью над ним. — Хватит.       Тут Владимир замолк и немного виновато посмотрел на бизнес-партнёра. — Всё, всё. Молчу. Хотя сказать есть что… — По технике работы? — спокойно поинтересовался тот. — Нет, но… — Тогда достаточно.       Семёнов примолк, даже немного обиженно поджал губу. Николай снял свою куртку. Владимир озадаченно ее взял. — Давай сюда, — Скалистый протянул руку к малярному валику на длинной ручке.       Андриан удивленно отдал инструмент. Мужчина кивнул на соседнюю стену, покрытую только грунтовкой: — Пойдём.       Закатав рукава рубашки, мужчина вылил немного краски в поддон, распределил краску по валику и обратился снова к Крылову: — Смотри. Сначала от окна начинаем. Затем сверху вниз проводим линию. Не прерывая ее, с одинаковым нажимом. Затем также вторую линию, но чуть заходя на эту же…       Николай объяснял ровным безэмоциональным тоном, сопровождая слова действиями. Показав пару раз, передал молодому мужчине инструмент: — Справишься быстро. Потом вторым слоем. И соседнюю стену лучше заново покрасить тем же методом, когда подсохнет. — Спасибо, — Андриан продолжал игнорировать зрительный контакт и выглядел зажатым и смущённым.       Скалистый кивнул, возвращаясь к Семёнову. Тот продолжал удивлённо смотреть на него, как будто тот шёл к нему вверх ногами и на руках. — Поехали? — Скалистый взял свою куртку. — А… да, — Владимир бросил хмурый взгляд на парня. — Смотри у меня! Завтра приеду — проверю.       Андриан кивнул, чуть скривив губу. Николай последний раз глянул на него и покинул помещение.       После того, как они объехали ещё пару рабочих объектов, Семёнов настоял на обеде за его счёт в одном «интересном местечке», располагающемся на улице Рубинштейна. Местечко было тихим, неприметным, временами сильно пустующим. Иваныч долго ворчал, когда с Выборгского шоссе начальству понадобилось поехать в самый центр города, да ещё в час пик. Да и зачем? Ради какого-то захудалого ресторанчика, терявшегося среди подобных ему заведений улицы. — Почему именно сюда? — Николай, запрокинув голову, рассматривал вывеску заведения, оформленную под кубинский флаг. — Зайдём, поймёшь! — заговорщическим тоном ответил Семёнов.       В полуподвальном заведении царил сумрак, который слабо разбавлял свет настенных ламп и показывающих спортивную передачу телевизоров. Играла музыка (бодрый регги), стены ресторана украшали фотографии и картины, изображавшие счастливых смуглых людей, политиков и культурных деятелей. В другом конце у стены виднелся настоящий раритетный «Бьюик». Владимир потащил друга в глубь, как-то заметно встрепенувшись и посветлев. — Добро пожаловать! — весело прощебетали откуда-то сбоку.       Скалистому пришлось опустить голову. На него смотрела девушка: миниатюрная, женственно утонченная и обворожительная. Она улыбалась, плотно сомкнув губы, а в ее глазах ярко отражался свет ламп. — Пожалуйста, присаживайтесь! — одной рукой она указала на столик, другой прихватила меню. — Не стоит, Улечка! — Владимир одарил ее самой лучезарной улыбкой. — Нам, пожалуйста, «Гаванский суп де Марискос» — две порции, порцию соломийо криольо и царцуэллу. И, конечно же, два бокала вашего замечательного светлого лагера. — Напитки сразу? — официантка быстро переписала заказ в блокнот. — Да, пожалуйста! И одну вашу фирменную улыбку.       Девушка кивнула, подарив ему не менее солнечную улыбку — даже чуть прищурилась — и направилась в сторону стойки для передачи заказа на кухню. Николай взглянул на друга, который не спускал взгляда с аккуратных и длинных ног девушки, которые выгодно подчеркивали зауженные джинсы. — Она тебе в дочери годится, — прокомментировал Скалистый. — Твоя дочь? — Владимир не разрывал зрительного контакта с объекта своего интереса. — Нет. — Вот и нечего. Я еще ого-го! — бизнесмен повернулся целиком к нему. — У тебя уже было четыре жены, две из них — моложе тебя лет на десять. — Так я на ней жениться не собираюсь, — фыркнул Владимир. — Она занятная слишком девушка… вот охотиться на таких чистое удовольствие! Кокетка, но с железными принципами и неприступная. Таких поискать еще надо. Сейчас девушки проще. Скучные. — Семенов тоскливо вздохнул и задумчиво взглянул на Николая. — А чего это ты академика защищать стал? — Ты начал перегибать палку. — Да, но обычно ты молчишь. — Обычно ты говоришь только по делу.       Ульяна поставила перед ними высокие бокалы с пивом, незаметно наблюдая за лицом Николая. Девушка нарочито медленно и низко нагибалась над столиком, чтобы виднелся кусочек чашечки бюстгальтера через расстегнутый почти до конца ворот рубашки-поло. Владимир был явно целиком поглощен тайной, скрывающейся под черной хлопковой тканью, а Скалистый не удостоил ее даже мимолётным взглядом. — А вы здесь впервые, — официантка поправила края фартука. — Представитесь? — Николай Скалистый, — он взглянул на неё.       Девушка чуть изогнула губу, а в её глазах что-то мелькнуло и затаилось. — Приятно познакомиться, Николай, — официантка изящно убрала прядь светлых волос с лица. — Я Ульяна, но можно просто Уля. Суп будет готов через пару минут. Не заскучайте тут. — Что вы, что вы, Улечка, — Семёнов еще шире заулыбался. — Ваше присутствие освещает наши сердца радостью.       Ульяна тихо фыркнула, чуть смущенно прикрыв губы ладонью. Скалистый отметил: маникюр аккуратный и неброский, кольца тоже скромные, но явно дорогие. Не девушка, а гармония в человеческом воплощении. Все в меру, все на балансе, ничего, что могло как-то ее испортить. Но глаза явно хранили «чертинку», а может, и целый омут.       Николай сосредоточился целиком на супе. Владимир же, перебросившись парой фраз с девушкой, явно был озадачен чем угодно, но не едой. Отпив из бокала, снова вернулся к их теме разговора: — Почему же? — «Почему же» что? — мужчина отломил от тортильи небольшой лоскут. — Ты защищал этого художничка. Явно же парень дурью по жизни страдает! — С чего ты взял? — Николай отложил ложку. — Да знаю я этих романтиков-сопляков! Одного взгляда достаточно, чтобы понять — тряпка. Родители из лучших побуждений давали ему все и вся, вытирали шелковым платочком слюни, позволили учиться, где ему захочется. Вот и выросло аморфное нечто. — Ты предвзят, — Скалистый чуть нахмурился. — Он чем-то тебя задел? — Ничем! — Владимир фыркнул, сделав большой глоток пива. — Просто раздражает! Посмотри на нас и на него! Мы в своей жизни все зубами выгрызали, кровью и потом, а этот… — Он молод. — Николай снова взял ложку, явно демонстрируя, что поесть ему интереснее, чем продолжать этот диалог. — Другое время. Другой город. — Я ему услугу оказываю! Может, у него позвоночник вырастет, если научится давать отпор таким, как я! — Не научится, — Скалистый осуждающе подчеркнул. — Ты его начальник. Стоит ему тебе дать отпор — ты его уволишь. — Да, но он бы зато мог постоять за себя! Понять ценность своего мнения и найти работу лучше! — За тридцать тысяч при занятости шесть часов три дня в неделю — лучше ему работы не найти. — Да зачем ему эти деньги, посмотри на него! Он же типичный альфонс. Работает, небось, потому что богатенькие кошельки закончились.       Скалистый покачал головой. Но последние слова явно чем-то задели его внутри. — Не наше дело. Не трогай его, работает на совесть. — Эх, Коля, Коля!       Владимир наконец занялся супом, притом с большим аппетитом. А вот Николай призадумался, и его взгляд сосредоточился на чем-то совершенно эфемерном. Так незаметно прошла пара часов. — Точно на машине не хочешь? — Семёнов выглянул из открытого окна с пассажирской стороны авто.       Николай покачал головой. Они посидели в заведении чуть меньше двух часов, и Владимир в основном общался с Улей, пока Скалистый был погружен в свои думы. — Смотри! Холодно же, — не унимался Семёнов. — Ноль градусов, — Николай призадумался, словно сверяясь с внутренним термометром. — Нормально.       Владимир пожал плечами, помахал рукой и кивнул Иванычу. «Мерседес» неспешно влился в поток машин, а Скалистый, проводив его взглядом, направился в сторону метро.       Город накрыли ранние зимние сумерки. Если днем улицы от Маяковской до Восстания выглядели унылыми и серыми, то сейчас их охватывали огни гирлянд и световых украшений. Петербург умел щеголять, как настоящий аристократ восемнадцатого века: днем сдержанный и серый, а вечером, надев лучшие праздничные одежды, сверкал и гулял на широкую ногу. Улицы наполнялись гуляющей молодежью, романтичными парочками и горожанами, ищущими приключений на известную часть тела. Николай шел сквозь толпу, как ледокол: люди обходили его, уступая дорогу. А он был целиком погружен в себя, разбирая по полочкам слова Владимира. Его взгляд вдруг зацепился на тощей фигуре: пальто, узкие джинсы и копна светлых волос. Скалистый нахмурился: шёл под руки с двумя девушками вызывающей наружности. Они смеялись, молодого мужчину явно шатало. Когда они свернули с основной улицы, Николай остановился, провожая их взглядом. Жизнерадостная троица скрылась в ближайшем баре с манящей алой вывеской. На лице мужчины залегли глубокие тени, за долгое время в нем начало что-то вскипать. Бедро нестерпимо закололо. Николай мотнул головой и направился в сторону метро, внутренне остывая. Новое время — новые люди, не ему лезть в эти дела.