Антитеза семейных уз

      Николай тщательно вытер ноги, прежде чем войти на объект. Все строительные работы в небольшом дизайнерском магазине семьи Янссон давно закончились, и помещение готовили к финальному этапу. Микаель придирчиво скользил взглядом по привезённым и только собранным стеллажам. Вдруг выругался на шведском, добавив уже на русском: — Я заказывал «тридцать шесть вэ», а они пытаются подсунуть «сорок четыре»! Jävlar!       Скалистый с понимающим видом кивнул, произнеся: — Крайне непрофессионально.       Швед подпрыгнул, резко оборачиваясь. — Вы меня напугали! — он постучал ладонями по груди, тяжело выдохнув. — Нельзя же так подкрадываться! — Прошу прощения, — покорно ответил тот.       Микаель махнул рукой, устало убрав пряди со лба. — Чем ближе открытие, тем больше цирка! — пожаловался он Скалистому. — Лампы где-то в районе Эстонии застряли, с партии «символов плодородия» краска слезла, вот и стеллажи не того цвета! Бардак, одним словом. Один Андрэ радует, солнышко моё.       Николай чуть склонил голову на бок, заинтересованно и по-своему любопытствующе. Микаель, увидев это, тут же сладко улыбнулся, мило протянув: — Скажите, а вы давно с Андрэ знакомы?       Скалистый серьёзно задумался над пустяковым вопросом шведа: — Меньше месяца.       Собеседник закивал головой, обходя его полукругом, придирчиво осматривал с ног до головы, как будто тот мог что-то прятать. Николай стоял не шевелясь, лишь вслушивался, следя за ним. — Что же, — Янссон причмокнул, — о нём думаете?       Скалистый вновь серьёзно задумался, словно внутри перебирая бумажки с заметками и приводя все к единой формуле: — Он хороший, но легкомысленный. — Я не об этом, — швед коснулся его плеча и заговорческим тоном добавил: — Вы бы с ним?.. — С ним «что»? — спокойно уточнил Николай. — Того, — мужчина хлопнул в ладоши, сомкнув их, немного потряс. — Не думаю, что мы могли бы сотрудничать. У нас разный профиль деятельности.       Микаель завис, глупо приоткрыв рот. Он по роду деятельности был крепко связан с психологией и много чего повидал в своей практике, но этот мужчина заставлял его усомниться в своей компетенции. Даже муж, Кристер, заработавший посттравматический синдром на службе, казался детским сканвордом в сравнении со Скалистым. Микаель имел очень яркое представление, что на протяжение двух недель Николай приезжал сюда только ради Андриана. Иначе как объяснить, что суровый мужчина почти из центра города три раза в неделю тащился до пригородного торгового комплекса? Просто контролировать работу? Нет, швед согласился бы съесть свой диплом, если его предположения в корне оказались бы неверны. — А позволите совершенно бестактный вопрос? — Янссон прижал согнутый указательный палец к губам, положив свободную руку на сгиб локтя другой. — Да, — Николай отвечал без особых раздумий, словно его вообще невозможно было смутить. — У вас был… интерес к мужчинам? — он, тут же опомнившись, добавил, немного тушуясь: — Имею в виду сексуальный.       Скалистый какое-то время просто смотрел на него, отчего тот немного испугался. Всё-таки в России к такой теме относились довольно остро и негативно. — Я интересовался только своей женой. Бывшей женой.       Микаель уважительно кивнул, деликатно, как будто прощупывая тонкую паутину, добавляя: — А сейчас?       Николай задумчиво наклонил голову, рассматривая мыски ботинок. — Меня никто так не интересует. — Вы не испытываете сексуальной потребности? — Нет. — То есть, Андриан вас интересует, как просто человек? — Наверное, — Скалистый нахмурился, подняв голову. — Нет.       Швед понял, что совершенно ничего не понял. Это «нет» не звучало, как нечто категоричное, что-то скрывалось за ним. Просто и сам Скалистый не знал, что именно. И швед, в сердцах махнув рукой, осторожно перевёл тему в другое русло: — Что ж… вы не просто со мной языком почесать приехали?       Произнося финал фразы, Микаель еле-еле не рассмеялся в голос: такие легкомысленные действия и не входили в список «задач» этого холодного красавца. — Проверить проводку, — Скалистый кивнул на до этого незамеченный шведом чемоданчик с ярко-рыжей крышкой. — Тимофей позвонил и сказал, что у вас время от времени скачет напряжение. — А, — Янссон кивнул. — И правда! Но мне кажется… как же это сказать… а! Вот, это дело не в нашем магазине, а торговом центре. — Лучше проверить, — Николай прошёл вперёд. — Тем более, к вам скоро пожарная инспекция наведается.       Микаель покачал головой: он уже порядком устал от всех этих проверок, с ними лучше справлялся серьёзный и вдумчивый муж.

***

      Скалистый смотрел, как работает Андриан. На большой стене помещения художник уже наносил финальные штрихи своего творения: поп-арт картина с девушкой, как со страниц старых американских комиксов. Хотя сама картина не была интеллектуально нагружена, и героиня просто произносила фразу «OMG», но сложность состояла в создании цвета. Ряды маленьких точек образовывали собой глубину совершенно другого цвета, что ярко ощущалось издали. Если подойти ближе, становилось видно, что это — колоссальная затрата сил и времени, когда даже маленькая слеза из уголков ярко-синих глаз состояла из менее чем тысячи рядов. Можно сказать, это поразило даже Николая, ведь наблюдая, с какой тщательностью и терпением работает Крылов, что-то в его душе повернулось в более тёплую сторону.       Андриан слушал музыку через небольшой плеер-флешку, чуть двигая губами, повторяя слова песни. Когда Скалистый наклонился, явственно услышал тяжелые басы и рифы электро-гитары. Мужчина положил ладонь на костлявое плечо. Художник вскрикнул, влепив тому кисточкой по лицу со всего замаха. Скалистый удивленно отшатнулся, прижимая ладонь к горящей и испачканной черной краской щеке. — Бог ты мой! — вскрикнул Крылов, одновременно со злостью и испугом. — Вы меня до чёртиков напугали, боже мой, кто же так делает?! — Затем заметив, что натворил, обеспокоенно добавил: — Простите! Вы просто правда меня ужасно напугали… Больно?       Молодой мужчина потянулся к тряпке, обильно поливая её растворителем. — Нет. — Скалистый взглянул на испачканные чёрным пальцы. — Неожиданно.       Андриан нерешительно смял тряпку, произнеся: — Наклонитесь.       Николай послушно выполнил просьбу. Крылов осторожно, стараясь максимально деликатно, стирал краску. Благо, её было совсем немного, щека больше раскраснелась от удара. Андриан старался не отводить взгляда от своей руки, но уши горели: мутно-зелёные глаза явно были взглядом целиком прикованы к нему. — Ещё раз извините. — Закончив, молодой мужчина отвернулся, бросив тряпку в ведро. — Там, дальше по этажу, туалет есть, надо водой ещё смыть.       Скалистый кивнул. Крылов, что-то взвесив в своей голове, нерешительно окликнул его: — Знаете, — Андриан выдал улыбку. — Вы очень помогли этим заказом, нам этих денег с лихвой хватит на костюм для Птенчика. Могу я пригласить вас… выпить? В меру, просто как благодарность. — Ты проделал большую работу. — Николай взял с пола чемоданчик. — И получил за работу по совести. Моей заслуги тут нет. — Но… — Крылов обиженно поджал губу, вздернув нос. — Не хотите, как изволите. Мое дело предложить.       Макнув кисть в банку, он с излишним остервенением начал покрывать один из участков идеально круглыми точками. Щеки полыхали от обиды: он же от души, от сердца! А тот… — Во сколько ты заканчиваешь? — Андриан не сразу расслышал голос за спиной. — А? — Во сколько заканчиваешь работать? — Николай кивнул на стену, словно тот и не знал, с чем работает. — В… семь вечера где-то. — В десять, в центре. Удобно? — Да. — Мой номер у тебя есть, — Скалистый кивнул. — До встречи.       Он развернулся, неспешно проходя по почти пустому помещению. Художник смотрел на его широкую спину, довольно улыбнувшись. Взгляд вдруг стал грустным, и Андриан, тяжело вздохнув, думая о чём-то только своем, вернулся к работе.       От неловкости у Крылова сводило руки. Он тщательно крутил из салфеток «розы», стараясь лишний раз не смотреть на Николая. Андриан привел его в небольшой уютный грузинский ресторан, считая, что так сгладит о себе впечатление. Место было тихим, уютным, с очень вкусно пахнущей едой и настоящим домашним национальным вином. Заняв угловой столик у книжных полок, они неспешно пили «Саперави» в полном молчании. Художник просто не знал, о чём с тем говорить, а Николай, видимо, и так себя комфортно чувствовал. Крылов качнул ножкой бокала: надо действовать. Он на секунду всмотрелся в свое отражение на стеклянной створке шкафчика, с досадой отметив, что раскраснелся, как школьник. — Николай, — молодой мужчина легко отодвинул тарелку с почти доеденным аджарули хачапури, — спасибо за коньки. Правда, очень дорогая вещь.       Тот кивнул, заботливо спросив: — Как… — Все зажило уже, — Крылов махнул рукой. — Зоя и рада была несколько дней дома полежать, посмотреть мультики и повалять дурака. Она же ребёнок, с этими тренировками у неё и детства толком нет.       Скалистый понимающе покивал. Андриан старался уцепиться хоть за какую-то ниточку: — Она тут недавно нас нарисовала… Забавно, вас она в три раза больше меня нарисовала и грозно так. Один в один прям, может, ей в художественную надо было, а не вот это костоломание. — Фигурное катание — это статус, — Николай чуть отклонился на стуле, невольно взглянув на собеседника сверху-вниз. — Оно учит дисциплине, в будущем сыграет роль при поступлении, да и Олимпийское золото чего-то да стоит. — Знаете ли! — художник ощутил, как внутренний фитиль начинает потрескивать. — Жизнь — это не только расчёты. Радости, любовь, игры… — В меру. Но будущее должно строиться на устойчивой базе, как дом. Мы с Альбиной решили, что это лучший фундамент для неё, и наш долг помочь ей встать на ноги. Стоя крепко, в свое время навеселится. — Ага, — Андриан агрессивно отломал кусок теста с мясом и яйцом. — Вот только детство в депозитную ячейку не сдашь, знаете ли. Она и так никак сладу со сверстницами найти не может. — Они агрессивные, она скромная и ведёт себя как жертва. — То есть, по-вашему, это её вина?       Крылов впился злым, ледяным взглядом. Скалистый даже бровью не повёл: — Доля её вины. Как и в любом просчёте — это суммарно. — Какой же вы… — Андриан с силой сжал кулаки, тщетно сдерживая порыв сказать, что накипело. — Холодный. — А ты слишком горячий, — Николай кивнул. — Так устроены люди. Мы разные, но я думаю, что правда на моей стороне. Ведь я рассуждаю спокойно. — Ах ты… — художник покрылся пятнами гнева. — Я обещал Зое сдружиться с тобой, это единственная причина, почему я сижу тут и выслушиваю это! — Единственная?       Крылов дёрнулся. Он понятия не имел, что Скалистый не имел ничего такого, но сердце у горячего и взрывного на эмоции мужчины вдруг замерло и застучало громче, чем следовало. — Батюшки святы, — вдруг донёсся противный низкий голос сбоку. — Какие у нас тут люди.       Теперь сердце ухнуло вниз, оставив после себя ледяную пустоту. Художник сжал ткань скатерти, чтобы пальцы не потянулись к вилке или ножу. Николай взглянул на неизвестного: это был моложавый, низкорослый мужчина с густой копной черных с проседью волос и густыми «гусарскими» усами. Его большие с краснотой глаза внимательно изучали того в ответ, пальцы руки с кричаще дорогими часами лениво перебирали пуговицы на пиджаке. — И вам не сдохнуть, — бросил Крылов. — Тц-тц-тц… — мужчина покачал головой, скучающе отводя взгляд. — Типичный Крылов. Смотрю, новыми знакомствами обзавёлся? Как интересно, ожидал тебя встретить на обочине у рюмочной, но никак не в приличном месте.       Лицо Андриана вновь приобрело угрожающий красный цвет, глаз дернулся. — А вы, Василий Степанович, как всегда молодух вылавливаете? — художник сложил руки на груди.       Лицо называемого «Василия Степановича» стало хмурым, но лишь на долю секунды. Вытянув губы в приторно-сладкой улыбке, протянул: — Рад встрече. — Затем, словно невзначай, добавил: — Рад, что ты нашёл достойного спонсора для своей задницы.       Андриан дёрнулся, как будто его кольнули между лопаток; взгляд потерял напускную надменность. Грубиян обратился уже к Скалистому: — Я бы не советовал «обкатывать» без резины, — разворачиваясь, бросил через плечо. — На этом покаталось слишком много народу, ещё подцепите чего. Дружеский совет, не более.       Николай перевёл взгляд на Крылова. Тот стал опасно красным, он так сильно сжимал зубами губу, что побежали капельки крови по подбородку. Сложив «два и два», Николай принял впервые не самое логичное решение в своей жизни: — Я бы вас попросил, — Скалистый аккуратно встал, легко подцепив Василия Степановича за рукав, — извиниться перед ним. Вы явно сказали что-то очень грубое.       Тот взглянул на него, как смотрят на прилипшую к подошве бумажку. Уничижительно и с презрением: — Вы хоть знаете, кто я? — он вздёрнул подбородок. — И кто мои друзья? — Понятия не имею, — честно ответил Николай. — Но надо извиниться вам, а не вашим друзьям. И не думаю, что у вас есть право отказаться.       Андриан с восхищением смотрел на мужчину, внутри довольно хихикая и хлопая в ладоши. Он-то уже усвоил: что-что, а Скалистый умел убеждать. Прижав салфетку к кровоточащей губе, с наслаждением ждал развязки. — Я — Василий Лермонт Степанович! — мужчина вскинул руку с портмоне. — Признанный режиссер и заслуженный деятель искусств Российской Федерации! — Тем более, вам должны быть знакомы аспекты этики, — гнул свою линию Николай, пропустив мимо ушей тираду о статусе, — и что деятелям искусств непозволительно такое поведение. Я вынужден настаивать. — Я сделаю всего один звонок, — режиссер гадко улыбнулся, — и тебя в Неве с водолазами не найдут. — Смело, — Скалистый кивнул, — но я бы не рекомендовал бросаться угрозами. В мою сторону. — Я буду звонить самому губернатору! — Пожалуйста, — Николай достал свою раскладушку, быстро открыв журнал контактов. — Вот. Звоните, скажите, что от меня.       Лицо режиссера вытянулось: номер он знал наизусть, и сомнений, что это был именно тот, не оставалось. — Может, ему хотите позвонить? — Скалистый показал другой номер.       Лермонт заметно сжался и оробел: этот номер он знал как «отче наш» и далеко не по доброму знакомству. — Прошу, — Николай любезно подтолкнул его.       Андриан развернулся, вальяжно положив руку на спинку стула, величественно кивнул, давая понять, что готов. — Прошу прощения, — режиссер нехотя выдавливал из себя слова. — Могу я загладить вину перед тобой? — Нет, слов вполне достаточно! — художник мило улыбнулся. — Я вас прощаю.       Мужчина скривил губу, но смолчал, уходя куда-то в другой конец зала. Крылов по-другому взглянул на Скалистого, который, как ни в чём не бывало, вернулся на место. — Это было круто, — с уважением произнёс Андриан.       Николай лишь пожал плечами. Он бросил взгляд на дисплей телефона: — Мне пора. — Затем, достав купюры, положил их на стол. — Николай, — художник слегка хлопнул по ним, — я же сказал, угощаю. — Костюм для Зои, и хорошо бы ей чего для школы прикупить. Так что не стоит. Оставь щедрые чаевые.       Андриан хотел возразить, притом немного грубо, но тот уже спокойно уходил, развернувшись спиной и не давая даже возможности возразить. Художник устало вздохнул, допивая своё вино — ему тоже следовало уже ехать домой. — Так и знал.       Крылов нахмурился: вот неугомонный. То, что у Лермонта эго было соразмерно его даче в районе Пушкина, знали все на Ленфильме. Андриану пришлось лично с ним постоянно бодаться, но сейчас его честь была спасена другим. Никто никогда не заступался за юного декоратора, хотя режиссер поначалу вел себя с ним просто грубо, а со временем… — И как он? — режиссёр уселся напротив, подперев щеку рукой. — Хорош? Как по мне — утюг горячее этого парня. Выключенный, при том. — Неймётся? — молодой мужчина презрительно поморщился. — Он не так далеко ушёл так-то. — Побежишь за ним? — он хмыкнул. — Ах, Андрэ, всё тебе надо, чтобы твою задницу кто-то прикрывал. А сам ты — ноль без палочки.       Крылов молчал; ему просто хотелось избавиться от компании этого человека и спокойно уйти домой. Но сердце клокотало в яде ненависти и злости. Вилка слишком соблазнительно блестела на столе, а широкая волосатая ладонь лежала очень близко. — Хотя я просто завидую, — мужчина театрально вздохнул. — Сначала всю юность папочка спонсировал, а потом и папики находились. — Прекрати нести эту мерзость, — Крылов сжал зубы. — Тебе просто обидно, что тебя я отшил. Извини, но сердцу не прикажешь. Прими уже своё поражение с достоинством, а не как маленькая завистливая сучка.       С каждой фразой горло сжимало, злость рвалась наружу. — Конечно, — Лермонт вкрадчиво прошептал. — Ты и рад поскакать на мне, только гордость вперёд тебя идёт. Ты просто упрямишься. Из вредности. Кто из нас ещё маленькая сучка?       Внутри художника что-то щёлкнуло: он схватил вилку и с садистским удовольствием вонзил её в ладонь обидчика, кажется, до кости. Под крики и ругань Андриан подхватил свои вещи, убегая прочь. Сердце от адреналина стучало где-то в горле. Ему нужно было успокоиться, он не может так заявиться домой. Всего пара коктейлей, не более. Крылов знает, когда нужно остановиться! Он нырнул в ближайший бар, в ушах все ещё стаяло противное «сучка». Молодой мужчина просто хотел смыть грязь с сердца, а всем известно: спирт — лучшее дезинфицирующее средство.

***

      Николай озадаченно смотрел на экран. Следуя чутью, он пытался дозвониться до Андриана. Но как говорил вежливый механический голос: «Абонент вне зоны доступа». Скалистый нахмурился. Он готовился ко сну, но в голове упорно стоял образ «режиссёра» и лицо художника. Как тот тщательно сдерживался, кусал губы до рубиновых капель. Было в этом что-то завораживающее, особенно как светло-ореховые глаза стали на несколько тонов темнее, словно внутренняя ярость имела цвет и структуру. Николай видел много истерик, срывов, ярости в глазах других, и это всё выглядело отвратно и скучно. А Андриан в тот момент приковал все внимание Скалистого, и у того в душе стояла дилемма: хотел он видеть эту ярость постоянно? Возможно, нет. Ему просто было в новинку, и слова шведа «Интересуетесь им?» стали обретать смысл. Крылов был интересен Николаю, потому что слишком сильно выбивался из его устоявшейся картины мира. Но в первую очередь Николай думал о Зое: случись беда с отчимом, она очень и очень расстроится. Кивнув своим логичным доводам, Скалистый начал набирать номер такси.       Обнаружив закрытый ресторан, Николай, повинуясь чувству, пошёл в сторону первой завлекательно мелькавшей вывеске бара. И не ошибся: Андриан явно хорошо проводил вечер, даже в тусклом свете было хорошо заметно, как пьяно сверкают глаза и глупая улыбка не сходила с его лица. По бокам от него пристроились две барышни, судя по виду — официантки. Они хихикали, явно веселясь с ним, одна рука у художника покоилась на тонкой талии. Николай ощутил, как прежний интерес сменился раздражением.       Ему это надоело. Скалистый подошёл к бару с твердым намерением: сегодня он отучит Крылова пить раз и навсегда. — Шоты с абсентом, — начал говорить бармену Николай. — Мне один, делайте вид, что подливаете. А этому молодому человеку… — он кивнул себе за спину, — лейте, не щадите. Побольше, можете бодяжить бурбоном или ещё чем. Заплачу щедро и чаевые хорошие оставлю. — Знаете, — юноша с цветастым вихром волос и татуировками почти до самого носа лениво протянул: — Ножом человека грохнуть как-то быстрее. — Мне не надо, чтобы он умер, — взяв ярко-зелёные шоты с весело пляшущим синим огоньком, — но ощущения у него на утро должны быть схожие.       Бармен кивнул, возвращаясь к своей работе. Он уже привык, что его просят часто о чём-то странном, и охотно исполнял, кроме «бросьте в коктейль для дамы эту таблеточку». Таким людям молча ломал пальцы и вышвыривал вон, а остальное — не его дело. — О, — Крылов махнул рукой, как старому знакомому. — Девчонки, это он! Громозека, это Надя и Софи. А это, дамы, тот самый «железяка», который везде меня находит!       Девушки одобрительно захихикали, Николай поставил шоты на стол. — Сколько вам оставить чаевых, чтобы вы ушли? — холодно произнёс он.       Надя и Софи оскорбленно фыркнули, поднявшись с места: — Нисколько, здоровяк, — бросила одна из их дуэта. — Мог бы вежливо попросить.       Крылов кивнул, неодобрительно зацокав. Но когда он увидел, что тот принёс, подозрительно сощурился: — Это что? — Абсент. — Вижу, — Андриан смахнул пряди с лица. — С чего такая щедрость? — Я хочу выпить… — Скалистый взял свою стопку, ладонью закрыв доступ кислорода, и огонёк погас. — По-мужски. Или ты только с официантками горазд?       Художник сощурился и, повторив его жест, заохал: огонь немного обжёг кожу. Одновременно опрокинув в себя жидкость, сильно пахнущую сладкими травами, Николай и Андриан посмотрели друг на друга. — Ещё? — как бы невзначай поинтересовался Скалистый.       Тот живо кивнул. И через две стопки уже подзамыленным взглядом не заметил, что тот просто прикладывает к губам пустую стопку. А через шесть — мир провалился в болезненную карусель. Через семь — тело взбунтовалось, эфемерная лёгкость стала тяжелой. Он словно сидел на заднем сидении собственного разума. И слова: «Такси ждёт, вот пакет», — доходили ему долгим-долгим эхом, которое тянуло за собой плотную занавесу беспамятства.

***

      Утро для Андриана проходило, мягко говоря, совсем не доброе. Лежа с закрытыми глазами, ему казалось, что не может быть так плохо физически. Голова тяжело пульсировала, внутренности по ощущениям слиплись в один противный ком, во рту жажда перемешалась с ужасным послевкусием. Вчера ему «белый друг» стал если не дорогим, то явно очень близким. Пару раз среди ночи молодой мужчина просыпался от ужасных спазмов, когда ощущалось, что и до конфузов недалеко, а пространство всё ходило ходуном и пульсировало, словно взбунтовавшись против него. Это даже близко не стояло с первым похмельем после выпускного: там, отлежавшись пару часов, вновь был бодр и весел. А тут хотелось умереть, желательно где-нибудь за плинтусом. Крылов очень хотел пить, но понимал, что стоит ему подняться и его нутро начнет исторгать жалкие остатки вчерашней еды. «Ох, а что же было, что я не помню?» — со смущением подумалось ему. Но тут же накатила злость — Николай его не просто споил, а напоил до отравления. Хладнокровно вливая в него ровно столько, чтобы тот на утро пожалел о своём рождении, но не помер. «Браво, браво», — Андриан попробовал открыть глаза, но мозг внутри черепной коробки словно резануло, и от боли даже зубы свело. Художник невольно застонал. Он дернулся, когда к губам что-то прижалось, но быстро понял, что это нечто холодное и пластиковое. — Пей, не торопись, — сказали ему очень тихо. Крылов послушно приоткрыл рот, позволяя холодной, слегка шипящей жидкости вливаться небольшой струйкой. Он разве что оргазмически не застонал, в жизни бы не подумал, что «Ессентуки» может быть таким божественным напитком. — Сейчас я тебя усажу, — продолжил тихо голос. — Ты кое-что выпьешь, и тебе полегчает.       Крылов сжал губы, зло процедив сквозь зубы: — Сначала опоил до отравления, теперь еще отравой добить решил? Тут ничего не поможет. — Поможет. — Я сказал, нет.       Но Николай его не слушал: подняв его как пушинку, усадил вертикально. Глаза художника всё ещё были закрыты, но он начал вяло отбиваться. Упершись руками в широкую грудь, старался оттолкнуть его. — Не брыкайся. — Вот ещё! — Андриан осторожно приоткрыл глаза. — Я оклемаюсь и ещё устрою. — Он зло смотрел в темно-зелёные глаза, но в них виднелось лишь спокойствие. Уже знакомая художнику гостиная находилась в полумраке, за дверью спальни явно возилась собака, но не шумела, в руках у Скалистого был стакан с водой, в которой плавали мутно-белые хлопья. Одновременно, чуть потеплело от такой заботы, но тут же вспомнилась первопричина его состояния. — Убери от меня руки, — коротко и холодно прошептал Крылов.       Николай навис над ним. Андриан попятился, все на что хватало его сил. Николай жёстко схватил его за подбородок. Андриан замер: ощущения от столь близких соприкосновений с таким мощным мужчиной его обескуражили. Скалистый поднёс стакан к его губам, но художник упорно их сжимал. — Не упирайся, — повторил Скалистый, переложив руку на его шею.       Николай не видел в этом ничего преступного или смущающего, ему просто нужно было влить лекарство упрямцу в горло. Но вот Андриан внутри вспыхнул, нутро завыло уже от другой боли, тянущей и жаркой. Сидит полуобнажённый, сильная рука сжимает горло, а глаза холодно рассматривают лицо. Крылов понял — попал. Бесповоротно. Приоткрыв губы, послушно выпил мерзкую жижу, лишь бы тот его отпустил и дал просто забыть этот момент. Скалистый разжал пальцы. Он заметил, как несколько капель прокатились с подбородка к ключицам и ниже. Николай мягко огладил грудь Крылова, собирая влагу. Тот, сглотнув, коротко и жарко застонал. Андриан замер, с ужасом распахнув глаза. Он резко надернул на себя одеяло, перепуганной гусеницей вжимаясь в спинку дивана. Лицо не просто запылало, а словно готово было слезть с костей черепа прочь, так ему стало ужасно стыдно и страшно одновременно. Сердце стучало, всё пульсировало. «Андриан, ты — идиота кусок!» — повторял в уме художник раз за разом, чтобы усвоить наконец-то, кто он есть. — Я сделал тебе больно? — учтиво спросил Николай. Андриан мотнул головой, сдавленно просипев: «Немного». — Извини, я не хотел, — Скалистый поднялся с дивана. — Спи. Я написал Альбине, так что всё в порядке.       Когда тихо закрылась дверь в спальню, художник подумал, что попал дважды. Ему захотелось самого непроницаемого и ограниченного в сексуальном плане мужчину. До колик, до поджимающихся пальцев на ногах. Успокаивая себя мыслями, что тот явно убежденный «гетеро», и ему стоит забыть об этом, как о любом другом пьяном «подвиге», Крылов начал засыпать. Но сердце требовательно стучало о ребра, явно Андриану не удастся так просто отмахнуться от этого.       В другой комнате Николай задумчиво смотрел в окно, разбирая по полочкам, почему ему так захотелось услышать этот стон ещё раз.