Антитеза семейных уз

      Андриан с сомнением смотрел на картину, обтирая кисточку больше рефлекторно, чем по делу.       Он не мог поверить, что за две ночи создал что-то подобное. Лёгкость сочеталась с более грубой плотностью мазков, образуя два уровня восприятия. Лёгкий фон огней, мягкий сумрак кабины и тяжелое, будто монументальное лицо, лишенное четких деталей, по которым можно опознать изображаемого. Глаза, подобные кусочкам бутылочного стекла, обтесанным бурными волнами морей и океанов на гранитном пляже. Они были неживые, но в недвижимом отражении фонарей мостовой ощущалась энергия жизни. Крылов не мог понять, нравится ли ему результат. Он просто настолько отвык выходить за рамки академического рисунка, что любой халтурный мазок казался шедевром и вызовом. Ему нужно было мнение со стороны. — Хей-хей! — донеслось бодрое на том конце линии. — Привет, солнышко, чем могу быть полезен? — Привет, Микаель, — Андриан оставил в покое кисточку, кинув её в банку. — Мне нужна помощь. С картиной. — Конечно, какие вопросы! Приезжай завтра.       Андриан задумчиво посмотрел на часы над холодильником. Время близилось к восьми вечера. Надо было ехать домой. К Альбине и Зое, которые, наверное, уже спали. Но он обещал, что будет ночевать дома, а утром пойдёт с девочкой в кино или парк. «Кино, кстати говоря!» — осенило Крылова. Он дня три или четыре не созванивался с Николаем, вот и повод появился. — Завтра не получится, а можно в понедельник? — Конечно-конечно, а что за картина, если не секрет? — Эм, сложно так в двух словах рассказать. Но точно не с Невского проспекта. — Jesu, ты умеешь заинтриговать.       Разговаривая ни о чём по телефону с Микаэлем, Андриан собирался домой. Накрыв картину тканью, заглянул в шкаф, который служил складом для всех попыток в вольное искусство. Среди больших и маленьких холстов он заметил небольшой пейзаж. Ничего особенного: ручеек, стекавший по каменистым порожкам в лесу поздней осенью. Немного депрессивные оттенки серого, хмуро-зелёного, сочетавшиеся с проблесками лучей солнца через ветви елей и берёз. Глядя на эту картинку, которую он совершенно безжалостно кинул в шкаф, Андриану подумалось, что она будет хорошо сочетаться с убранством скромной гостиной Николая. И всё равно привнесёт какую-то жизнь, гармонируя с комнатой. Обвернув пейзаж тканью и засунув подмышку, Андриан набрал контакт «Громозека».       «Абонент не доступен или…» — доносилось раз за разом до самого приезда к дому. Крылов озадаченно убрал телефон в карман, прикладывая ключ к домофону. Ему казалось, что Николай не из тех людей, кто просто так выключает мобильник. «Может, на работе переутомился? Решил выспаться в кои-то веки», — успокоил себя блондин, заходя в лифт. Утро вечера мудренее, известная русская мудрость. Поэтому Андриан решил, что утром попробует ещё раз набрать номер Скалистого. Войдя в квартиру, он сразу настроился не на самый приятный час в своей жизни: с кухни доносился голос Галины Михайловны и Альбины. — Что это за муж такой! Четвёртые сутки дома не ночует и сейчас уже время к девяти! — мама Альбины так активно жестикулировала, что чуть не разбила вазочку с сухоцветами на столе. — Мама, он художник, — Альбина устало смотрела на неё, уложив щеку на ладонь. — Ему нужно уединение для работы. — Одному — уединение, второй тоже сутками шлялся неизвестно где! — не унималась тёща. — У тебя что ни муж — то моряк! Ушёл на полгода в море, вернулся на день и снова свободен! С таким раскладом лучше бы с Николаем осталась. — Не начинай, я тебя прошу! — Добрый вечер, — вклинился наконец Андриан, заходя на кухню. — Здравствуйте, Галина Михайловна, как ваше здоровье? Что-то засиделись вы.       Женщина не то храпнула, не то подавилась от возмущения. Крылов усмехнулся: вот Альбина совсем была на неё не похожа, к счастью. Галина была типичной, почти как с анекдотов, женщиной «за сорок». Редкие и короткие светлые волосы начёсаны до состояния «возбуждённый ёж», тонкие чёрные ниточки бровей, будто готовые утонуть в складках морщин на лбу. В сочетании с халатом в «цветочек» на довольно тучном теле — классическая бабушка центральных регионов России. Ко всей этой красоте прикладывался ещё характер вечно всем недовольного, ворчащего и завистливого человека. С Андрианом у неё были очень натянутые отношения, ведь она и за мужика его не считала. Не то чтобы художнику такой статус вообще нужен, но выслушивать каждый раз одно и то же — пытка. — Ага, явился! — с высоких нот начала теща. — Намалевался по самые уши? — Смотрю, вы в полном здравии, — Крылов спокойно прошёл к плите, включая под чайником конфорку электрической плиты. — А дня три назад на давление очень жаловались. — На сердце, — устало поправила его Альбина. — На головную боль! — оскорбленно всплеснув руками, поправила обоих Галина. — Всем на меня плевать. Всем только и нужно что-то от меня, а просто банально спросить «Мамочка, как дела?» — нет! Сижу в своей квартирке, никому не нужная, при живой-то дочери!       «Пошло говно по трубам», — Андриан взглянул на экран телефона.       Тишина. Ни короткого звонка или хотя бы «Абонент снова в сети». В душе художника закрались нехорошие подозрения. — Вот Коленька меня любил, — продолжила психологическую атаку теща. — Коленька никого не любит, — холодно бросила Альбина.       Крылов неловко поставил чашку. Она упала на бок, отчего солидная порция кипятка попала ему на ноги. — Андрэ! — обеспокоенно вскрикнула Альбина, выскочив изо стола. — Ну ты чего?!       А что мог он ответить? «Извини, твои слова меня задели, ведь я с твоим мужем…». Нет, конечно, не мог сказать подобное, пришлось приврать: — Отвлёкся. Устал, Бинка, — Крылов благодарно улыбнулся ей. — Устал он, как же! — Галина Михайловна грузно поднялась. — Небось, опять по кабакам шлялся. Взрослый мужик, а ты с ним, дочь, как с ребёнком нянчишься!       Та не ответила матери, зная, что это лишь спровоцирует на долгий монолог о жизни и ошибках дочери. Поэтому Альбина пожелала ей доброй ночи и чтобы не слишком долго смотрела «Суд идёт». Охая и ахая на свою тяжёлую жизнь, Галина покинула их квартиру. — Может, ей болонку подарить? — хмыкнув, произнёс Крылов, стягивая с себя штаны. — Чтоб в два горла гавкали?       Андриан хохотнул. Альбина любила мать, как любая порядочная дочь. Но уживаться вместе им было тяжело, особенно, когда отец ушёл из семьи в далёкие детские годы. Почему-то время от времени Галина Михайловна винила в этом дочь. При чём тут она — загадка непостижимая. Хотя скорее всего этой женщине просто было так удобно. Удобно скинуть свою вину на того, кто морально не мог дать сдачи. — Как твоя картина? — Альбина принесла ему спальные штаны. — Не знаю, — он пожал плечами. — Вот в понедельник повезу Микаелю, узнаю мнение со стороны.       Она села напротив него, придерживая на согнутой руке мокрые штаны. Неловко затарабанила пальцами по столу, будто жизненно необходимо было чем-то занять себя, прежде чем заговорить: — Почему мне не покажешь?       Крылов удивлённо посмотрел в её лицо. Соловьёва смотрела прямо, в глазах читалась лёгкая обида. — Бинка, понимаешь… — Я тоже деревня, как моя мать? — Что? Нет! — Андриан мягко взял её руку в свою. — Нет, конечно, просто у тебя и так много всего: дом, работа, дочка. И я ещё со своими картинами-то куда влезу?       Она вздохнула, чуть склонив голову. Сейчас Крылову чем-то напомнила Алёнушку с известной картины. То ли дело в русых волосах, убранных в слабую косу, а может, в ночной рубашке, отдалённо напоминавшей славянское платье. Или в очень усталом, отрешённом взгляде, почти как с иконы.       На что похожа жизнь Альбины? Рутина, заботы и только заботы. Да, она не умела долго разговаривать о философии Ницше или вступить в горячий спор о влиянии авангардизма на мир живописи. Но ей была не чужда культура, тяга к духовному развитию. Просто большая эмоциональная усталость давила на неё, отбирала силы. Ничем кроме сериала на ночь особо не хотелось занимать своё свободное время. И даже общением. У Соловьёвой совершенно не было друзей. А поговорить порой с кем-то нужно. Андриан был надёжным другом, приятным собеседником. Но этого было мало. — Эй, — лицо Крылова будто осветило изнутри. — А хочешь со мной? На картину посмотришь, с Микаелем познакомишься. Может, какую приятную мелочушку домой купим, как тебе?       Она нахмурилась, прикусила губу. Нервно дернула пальцами, но затем её лицо разгладилось и на губах появилась улыбка. — По рукам, — Альбина подмигнула. — Пей чай и пошли спать, синяки у тебя под глазами жуткие! — Э, этой малой платой считается у художников, Бинка.       Соловьёва улыбнулась шире и, поднявшись, мягко потрепала его волосы. Она направилась в спальню, скоро донёсся слабый звук работы телевизора. Андриан остался наедине со своими мыслями. «Коленька никого не любит» — почему его это так задело? Он же не метил ни на что серьёзное. В конце концов, скоро они в компании Альбины и Зои отчалят в США и заживут западной роскошной жизнью. Какое ему должно быть дело до чувств Николая? Да и сам Громозека явно демонстрировал лишь физический интерес. Тряхнув головой, молодой мужчина набрал сообщение: «Позвони» — и с лёгким, как ему показалось, сердцем отправился спать.       Но звонка от Николая на следующий день так и не дождался. На следующий день, серьёзно обеспокоившись, Андриан решил, что заедет к тому в гости. Мало ли что, ведь Николай — большой начальник. Его телефон в принципе не может быть больше суток отключенным. «И явно не в его стиле резко менять сим-карту, чтоб некоторые не доставали его», — отметил художник, поплотнее застёгивая куртку.       Крылов ясно понял, что что-то не так, увидев Муху на улице. Нет, не в свободном выгуле, а на поводке. Но поводок был в руках у мрачного, грузного мужчины восточных кровей. Сомнений, что Муха — это Муха, у Андриана не было: та звонко залаяла, увидев его, радостно завертевшись волчком. Мужчина что-то ей сказал, недоумённо сдвинув твидовую кепку на голове. — Эм, здравствуйте, — подойдя поближе к ним, заговорил Андриан. — Это же Муха, эм, собака Николая Скалистого? — Да, — коротко и холодно ответил мужчина.       Они смотрели друг на друга. Крылов растерянно, не зная, как менее подозрительно расспросить о Скалистом. Незнакомый мужчина смотрел холодно, будто выжидая, когда тот сам отойдёт. Одна только Муха радостно вилась под ногами, время от времени подпрыгивая и тыкаясь носом в ладонь Андриана. — Слушайте, а где сам Николай? — собрав волю в кулак, как можно строже спросил художник. — А вам-то что? — Я похож на кого-то опасного? — сложив руки на груди, протянул Крылов. — Нет, — мужчина помолчал, затем, помедлив добавил: — Но кому надо, те знают, где он.       Снова. Как точный удар острием шприца прямо в темечко. «Я не пустое место!» — истерично в голове вскрикнул Андриан, но снаружи лишь выдохнул: — Я отчим Зои. Дочки Николая, знаете? — Знаю. — Он обещал с ней в кино сходить. Зойка ему звонила, а телефон выключен. — Да он дома остался, в больницу Николай его брать не стал. — Больницу?!       Мужчина немного отпрянул, косо глянув на того. Андриан вздрогнул, сжался. Постарался менее заметно потрясти кулаками, чтобы успокоиться. — Поймите, Зоя волнуется, — враньё лилось более-менее гладко. — Не скажете, какая больница? Девочке важно увидеть его и знать, что с ним всё в порядке.       Тот недоверчиво сощурился. Крылов всеми фибрами души заклинал этого «куска идиота», чтобы он расслабил мышцы ниже спины и сказал, что нужно. — В Боткинской он.       «Инфекционная?» — с удивлением подумал Андриан, но вслух сказал: — Понял, спасибо. — Уверены, что девочке стоит смотреть на отца в таком состоянии? — Так всё плохо?       В сердце Крылова будто метались мокрые крысы. Противное, скребущееся чувство, оставляющее лёгкий тошнотворный след. — Да не то чтобы, — лицо мужчины вдруг смягчилось, он даже ухмыльнулся. — Но после просроченной картошки пронесло со всех сторон знатно. Мамой клянусь, впервые в жизни увидел у Николая такое несчастное лицо. — Несчастное. Лицо. У Николая… — Андриан сжал губы, чтобы не захохотать в голос от облегчения и комичности ситуации. — Поверю на слово. Но ему там, наверное, скучно, дочка его порадует. — Тоже верно. Я — Ильхом Саидов, можно просто Иваныч, — наконец представился он, протянув руку. — Андриан Крылов.       Чуть подтаяв в душе к этому человеку, любезно ответил на рукопожатие. — Папа, папа! — вдруг вылетел из ближайшего подъезда мальчишка, тряся пакетом. — Там шоколадки по акции, я купил, не ругай, пап, я поделюсь и с тобой, и с Мухой!       Иваныч строго глянул на пацанёнка. На год или два младше Зои, смуглый и курчавый, немного напомнил Андриану Пушкина с картин времён детства поэта. — Стёпка, — вздохнув, тот взял из рук парнишки пакет, — ей сладкое нельзя. — А что можно? — малой раздражённо скинул капюшон дутой куртки. — То, что собакам положено, — проворчал Саидов, натянув тому капюшон обратно. — Пошли, домой ещё ехать потом долго, — он повернул голову к Андриану и, улыбнувшись, произнёс: — Сын мой, Остап. Всё о собаке грезит. Плохо такое говорить, но рад, что Николай в больницу попал. Сын хоть поймёт, что братья наши меньшие не игрушка на один день. Да?       Мальчик часто закивал, беря у папы поводок. Крылов понимающе кивнул, перед прощанием почесав Муху за ухом. Проводив их взглядом, невольно злобно пнул камешек на дороге. Попал в больницу! «Что за бездушная сволочь, я же волнуюсь! Хоть бы смс-ку кинул! Ух, надеюсь, его как следует пропоносило!» — думал он, направляясь к остановке. Завтра ему лично всё в лицо выскажет, деваться тому некуда.

***

      Николай медленно перемещался по коридору, то и дело замирая. Организм его уже пару раз подводил вчера, сегодня он старался держаться поближе к заветному заведению с белым фаянсом. Атмосфера в больнице была давящая, депрессивная. Усталая медсестра то и дело поглядывала на него, продолжая методично заполнять что-то в журнале. В коридоре на удивление кроме Скалистого и медсестры больше никого и не было.       От скуки он прикидывал, сколько нужно средств и материалов на замену вздутого ламината, на отделку стен, замену дверей. Инфекционное отделение больницы им. С.П. Боткина — страшный кошмар любого жителя Санкт-Петербурга. На территории больницы располагалось пять зданий-бараков, видавшие ремонт ещё при Хрущеве. Николаю ещё повезло выторговать себе койку в палате с ремонтом в не самом убитом крыле. Но всё равно, в таких местах хотелось одного: убраться отсюда и никогда больше сюда не попадать.       Если бы Николай мог, он бы обиделся: Женьшеню закуска такой подлянки не подбросила. Вчера он в часы приема приехал к Николаю, чтобы посочувствовать, как мог, и передать информацию. Выполнив поручение Скалистого, бывший бандит предупредил того, что, кажется, кто-то из банды Вяземского выжил. Николаю эта новость совершенно не пришлась по душе. Не став даже слушать, всунул в руку Женьшеня пару крупных купюр и попросил сходить к «Библиотекарю». На том и разошлись. Но Скалистый ощущал чувство, знакомое каждому. Рано или поздно что-то произойдёт. Николай предпочёл быть готовым ко всему. — Мил-человек, сигареты не найдется?       Скалистый не сразу отреагировал. Будто неохотно, повернулся к говорящему. Приятный мужчина в спортивном костюме известного лейбла вымученно улыбнулся тому. — Не курю. — А-аа, беда какая, — тот махнул рукой, но явно уходить не собирался. — Смотрю, так территорию сторожите, тоже у Восстания шаверму навернули?       Николай покачал головой, внимательнее рассматривая собеседника. На полголовы ниже его, широкие плечи, тело явно спортивное, хоть слегка заплывшее. Лысина на удивление не портила красивые черты лица, а придавала сходство с одним известным героем боевиков. Глаза умные, казалось, лениво полуприкрытые. Но Скалистый чётко чувствовал, что ореховые зрачки так же внимательно изучают его. — Нет, — Скалистый вздрогнул, услышав бурления. — Э, это я, — незнакомец хекнул, похлопав живот открытой ладонью. — Жёнушка кефирчика передала. Вот и думаю: забота или совсем добить меня решила?       Он замер, выжидая реакции от Николая. Смешка, остроты, может, какого-нибудь анекдота в тему. — Кефир помогает микрофлоре кишечника восстанавливаться и выводит токсины, — Скалистый пожал плечами. — Так что она о вас заботится.       Тот сверил его хитрым прищуренным взглядом. Затем рассмеялся, сильно дёргая плечами: — А вы, товарищ, смотрю особенный! — он погрозил пальцем. — Как звать-то вас? Грешно с таким не познакомиться! — Николай. — Я — Фёдор Буньянов. Можно просто Федька.       В голове Николая щёлкнуло отделение памяти, относящиеся к именам и фамилиям. Больше на автомате, чем осознанно он спросил: — Прокурор? — Да-а-а, — Фёдор ещё сильнее сощурился, только теперь подозрительно. — Я вас знаю? — Нет, — Скалистый подумав, добавил. — Вы же главный прокурор Невского района. — Да, но, — он чуть повёл носом, как ищейка, — некоторые своих местных участковых в лицо не знают. А вы явно не с Невского района, я бы вас запомнил точно. — Извините, просто я стараюсь знать важные имена и фамилии вне зависимости от своего места нахождения.       Буньянов не прекратил с подозрением смотреть на того. Он, в конце концов, своё место не отсиживал, честно заслужил трудом и подвигами. И чутьё у Фёдора было развито хорошо, так что, по его мнению, Николай что-то темнил. — Николай!       Мужчины синхронно обернулись. Андриан, шурша бахилами, слишком бодро шёл к нему так, что полы белого халата зловеще развивались за спиной. — Андриан? — синхронно сказали оба.       Николай и Фёдор переглянулись. Лицо у Буньянова приобрело нехороший оттенок. Андриан будто не замечал его, до определённого момента. Когда их стали разделять считанные шаги, притормозил. Взглянул на него, сначала удивлённо, но затем, похоже, быстро надел маску безразличия. Скалистый невольно сравнил лица: Крылов был точной копией отца. Разве что была разница в наличии волос, да и глаза более большие. — Здравствуйте, товарищ лейтенант, — Андриан елейно улыбнулся, сощурившись. — Прекрати, — мужчина продолжал хмуро смотреть на него, но губы слегка изогнулись в улыбке. — Тем более ты с двенадцати лет знаешь, что «три звезды и две полоски — главный прокурор».       Андриан закатил глаза, демонстративно громко фыркнув. Затем обратил взгляд на Скалистого: — Пошли, пообщаемся, — он поднял шуршащий пакет. — Я тебе кефира и бананов привёз.       Буньянов вновь напрягся, открыл было рот, но Андриан быстро его осадил: — Товарищ главный прокурор, а у вас нет планового промывания клизмой? — Во-первых, нет, — Фёдор невольно ухмыльнулся. Всё-таки от колкостей и ерешения сына он ещё не сильно отвык. — Во-вторых, я тут не при исполнении, так что просто папа. Сынок.       Лицо художника вытянулось, будто ему несильно, но ощутимо ударили по щеке. Скалистый взял его локоть. Да, он плохо разбирался в людских отношениях, но сейчас прекрасно ощущал, что между этими двумя уже искрило. Искрило как на фитиле динамита. — Пусти, я ему сейчас выскажу! — сдавленно зашипел Крылов, пытаясь вырваться. — Нет, — Николай взглянул напоследок на Фёдора.       На благородном лице застыла улыбка с издёвкой. Но Николай по позе считал, что это напускное. В глазах прокурора была тщательно скрываемое беспокойство. Как отец, Скалистый понимал того. Но как человека — не очень.       Введя Андриана в свою палату, надавил ему на плечо сверху. Крылов рухнул задом на скрипящую тахту. Лицо блондина пылало, то и дело губы сильно кривились. — Он не стоит твоей ярости, — спокойно произнёс Скалистый. — Не твоё собачье дело! Миротворец херов! Я тебе сейчас тоже пару ласков…       Николай прижал ладонь к его губам, нависнув тяжелой тенью. — Не шуми, — вкрадчиво произнёс он. — Здесь режим. Ты нарушаешь.       Андриан раздражённо фыркнул ему в ладонь. — Я уберу руку, — Скалистый задержал взгляд глаза в глаза. — Ты спокойно всё скажешь.       Крылов кивнул. Прежде чем Николай убрал ладонь, укусил. Не сильно, но ощутимо. — Зачем? — Николай смотрел на свою руку, будто там букашка пробежала. — Чтоб было! — Андриан понизил голос. — Ты совсем ку-ку с моим отцом общаться?! — Я не знал, что это твой отец. Он сам подошёл ко мне и не знал, кто я. — Ты же всю информацию обо мне поднял, — художник изогнул бровь, уложив руки на груди. — И не знал, как выглядит мой папа? — Информацию мне выдали порционно и без фото, — Николай пожал плечами. — От лица человека, что знал тебя.       Крылов нахмурился. Что-то его эта новость совсем не порадовала. Но ему не хотелось больше трепать себе нервы этим вопросом, поэтому перешёл к следующему: — Громозека, а вот объясни, что в твоей системе так сбоило, что не удосужился мне даже смс-ку кинуть? — О чём? — О том, что ты в чёртовой Боткинской! — художник зло насупился. — Ты мог бы узнать об этом от Владимира. — То есть Владимиру ты сказал. Ио… Ид… Иванычу сказал, а мне нет! — Крылов вскочил с койки, резко разведя руки в стороны. — Ничего не смущает?! — Владимир — мой соучредитель. Очень важно было поставить его в известность. — А меня неважно! То есть даже какой-то дядька важнее меня?! — Если ты про Ильхома Саидова, то его я поставил в известность только из-за Мухи. — А телефон почему дома бросил? — ярость клокотала в душе Андриана. — Сначала мне было очень плохо, — Николай рассказывал будничным тоном, будто просто прогулялся до магазина. — Сильная тошнота, диарея… — Карма называется, — буркнул Андриан. — Голова сильно болела. Ослаб сильно, не мог из ванной выйти. Началось обезвоживание. Мне хватило сил вызвать Владимира. Он уже об остальном позаботился.       Крылов вздохнул и сжал переносицу, массируя её. — Потом? — тихо произнёс он. — Потом? — переспросил Николай. — Почему потом-то не позвонил, или я не знаю! Боже, Коль, кто так делает? — Я… не понимаю твоей злости, — Скалистый растерялся. — Не хотел беспокоить тебя без повода. Это же не смертельно.       Андриан начал немного остывать. По крайней мере он понял, что дело было не в пренебрежении. Логика, просто логика Скалистого. «Если я не умираю — можно и не говорить», — примерно так она звучала. Крылов провёл ладонями по лицу, пытаясь стряхнуть осадок раздражения. — Пойми просто, — Андриан облизнул губу, ещё раз нервно. — Люди имеют свойство беспокоиться. Особенно, когда между людьми есть связь. Интимная даже, как у нас. Твой телефон молчал, дома тебя не было. Вот что я мог подумать?       Николай склонил голову, серьёзно рассуждая, что тот мог подумать. — Что угодно, — устало опередил его Крылов. — Начиная от «меня игнорируют» до «его убили в переулке». Неопределённость убивает не хуже ножа. — Это просто чувство, — Скалистый нахмурился. — Как оно… — Есть боль не только физическая, — Андриан подступил к нему, мягко сжав плечи. — Душевная. Её невозможно унять таблетками… ну, законными. Зелёнкой не замажешь, нитками не заштопаешь. Понимаешь? Ты когда-нибудь ощущал, как внутри тебя сводит всё? — Да, — Николай нахмурился. — Но думаю это не то. Мне сводило желудок.       Крылов хмыкнул. Порой он был абсолютно уверен, что Николай — шутник. Просто вот у него такое чувство юмора, якобы понимать всё буквально. Выводя других людей на эмоции. Может, даже энергетический вампир? — Я не хотел делать тебе больно, — Скалистый тяжело поднял руку.       Ладонь неопределённо замерла. Будто механическая клешня, он потянул пальцы к волосам Андриана. Тот, немного оттаяв, потянулся к его губам. — Убери руки от моего сына.       Крылов раздражённо цокнул, даже не думая оборачиваться. Николай опустил ладонь, взгляд он поднял на дверь палаты. — Это не ваша палата, — произнёс Николай. — Зато мой сын, — Фёдор закатал рукава. — Не ваш.       Буньянов вздрогнул. Андриан заинтригованно поднял взгляд. — Вы отказались от него, — Скалистый говорил спокойно, но, кажется, его слова ощутимо тяжелели в воздухе. — Бросили, когда ему нужней всего была ваша поддержка. Фёдор, вы чужой человек для нас. Особенно для Андриана. У меня с чужаками разговор короткий. Прошу покинуть палату и не беспокоить нас.       Крылов от восхищения даже перестал дышать. Потом от страха. — Уверен, что хочешь завести себе такого врага, как я? — сталь голоса отца была не менее ощутимой. — Вы человек закона. А я имел дело и с подобными вами, и с людьми с другой стороны. Угрозы в мою сторону бессмысленны.       Фёдор молчал. Андриан развернулся, чтобы посмотреть на его лицо.       Учтивая ухмылка намертво прилипла к его губам. Ореховые зрачки стали тёмными, почти чёрными. Семейная черта, как ни крути. — Уходите, товарищ прокурор, — Крылов сам поразился умиротворению в своём голосе.       Буньянов взглянул на него. Ухмылка подтаяла, сменяясь еле заметной грустной улыбкой. Может он сожалел о тех словах?       Андриан ярко помнил. Каждое слово, каждый удар кулака о приборную панель авто. «Ты мне не сын! Ебанный пидор не может быть моим сыном! Я бы утопил тебя, узнай это тогда!» — до сих пор эхом грома отзывалось в закоулках памяти Андриана. И забывать не собирался.       Фёдор развернулся. Дверь совершенно тихо закрылась за ним.       Крылов обессиленно развернулся вновь к Скалистому. Устало уткнулся лбом ему в плечо. Ласка Николаю давалось тяжело.       Но обнимал он с вполне человеческой теплотой.