Антитеза семейных уз

— Ты что?!       Микаэль вскочил, отчего посуда на столике подпрыгнула и зазвенела на весь ресторан. — Что я «что»? — Андриан виновато улыбнулся людям, поправляя упавшую на бок сахарницу. — Сказал ему правду! Ему это явно нужно было.       Швед развёл руки и забубнил себе под нос что-то на родном языке, медленно усаживаясь. Андрэ нахмурился, но тут же в душе махнул рукой, деловито кивнул сам себе. В своей правоте он был уверен на сто процентов.       Вчера он проснулся засветло и тут же пошёл проверить спальню: Николай крепко спал (что ещё больше разозлило). Поэтому Крылов ушёл, громко хлопнув дверью.       Но футболку на диване оставил. Громозека должен был понять намёк, что на него злятся, но оппонент готов к звонку с извинениями. — Андрэ, вet är inte så… э, так нельзя дела делать. — Шоковая терапия, нет? — Christ! Где ты такой понабрался? — швед хмуро смотрел на собеседника.       Андриан впервые увидел Микаэля таким злым. Даже, скорее, осуждающе злым. Маленькие кусачие блохи сомнений начали раздражать подкорку мозга. — Так нельзя! — Микаэль покачал головой и сложил руки на груди. — Ты совершил большую ошибку! — В чём моя ошибка? — Андриан нахохлился, почти наполовину спрятав лицо в большом вороте вязаной кофты. — Он же непробиваемый! Вот ему пока в лоб не скажешь, он не поймёт! — Андрэ, Андрэ… так, — швед отодвинул чашку и упёрся руками в столешницу. — Давай, я в лицо говорю тебе, что ты — нарцисс. И это не, как его, сравнение, а диагноз. Твой синдром Нарцисса заставляет тебя сильно и ярко проявлять эмоции, в том числе — неконтролируемую ярость. Как ребёнок, который собрал башенку, но никто её не похвалил, поэтому башенка яросто и громко разрушается. А из этого ещё вытекает твоя склонность к алкоголизму и сомнительным сексуальным связям. Ты одновременно уверен в себе до состояния бога и неуверен до истерических припадков.       Крылов смотрел на него, нелепо моргая. Слова звучали беззлобно, нейтрально, но смысл бил под дых. Вначале в голове была абсолютная тишина. Затем поднялось яростное желание возразить, оскорбиться и плеснуть кофе в лицо друга. Но, разбирая каждое подступающее предложение маленького и злого Андрэ, взрослый Андриан осознал — прав. — Видишь? — Микаэль выставил открытые ладони. — Неприятно, когда прям так прямо. Знаешь потом будет? Самокопание, бичевание и депрессия. Ты не изменишься. Ты закопаешь себя ещё глубже.       Андриан опустил взгляд. Он впервые поймал себя на мысли, что больше думал о Микаэле, как о дизайнере или эпатажном владельце мелочей для дома. Фраза «Я клинический психолог при центре оборонной медицины» — прошла как блеклая деталь досье. Сейчас Крылов даже посмотрел на него по-другому. Настороженно.       Андриан не то чтобы ненавидел психологов, но опасался. По ряду причин. — Не погрузись, — тот мягко улыбнулся. — Вот тебе и шоковая терапия, которую ты провёл Николаю. Понимаешь? Он теперь ещё глубже закрылся в себе.       Художник сполз на стуле вниз, тщательно пряча глаза. С такой точки зрения об этом он не думал. Точнее, не пытался. — Как это исправить? — тихо произнёс он. — Твои ошибки — твои решения, — произнёс Микаэль, пожав плечами.       Крылов тоскливо взглянул на него. — Сказал бы я, будь плохим другом, — вздохнув, добавил швед, поглаживая бородку. — Так и быть: помогу. Первое, надо позвонить ему и извиниться. — А второе? — Постараться больше так не рубить с руки.       Андриан фыркнул, раздосадовано потирая шею. Та ещё задачка! Зная Николая, Андриан понял, тот спокойно примет извинения. Но вот у Крылова будто стена в груди вставала. Не тот он человек, что первым идёт извиняться, совершенно. — Как мне измениться? — спросил Андрэ, наблюдая, как Микаэль отпивает давно остывший латте. — Для чего? — Если я хочу, чтобы изменился Николай, нужно и мне измениться.       Швед вновь по-доброму улыбнулся. Задумчиво посмотрел в одну точку, слизнув пенку молока с губ. — Ты ведь с детства страдал вспышками гнева, верно? — мягко поинтересовался Микаель. — Да, мама говорила, что я тот ещё взрывной фрукт, — Андрэ тихо рассмеялся.       Ощутив невероятную поднявшуюся грусть, обхватил себя. Больно лизнуло холодом внутри. Он ведь пытался связаться с ней. Найти. Но она будто ушла в никуда. Лишь письма говорили о том, что она жива.       Просто он ей не нужен. — Мама всегда тебя успокаивала? — Микаэль тихонько сделал жест официантке, чтобы она повторила их заказ. — Да, ну, знаешь, у папы… нет, он тоже мог. Всё стало выходить из-под контроля, когда она сбежала от нас.       Андриан уже смутно помнил этот день. Как бывает, воспоминания из детства будто сон: нет начала и конца, лица смазаны, и всё лишено деталей.       Ему было семь или восемь, в школу точно уже ходил. Он сидел на продленке, предвкушая, как мама придёт и заберёт домой. Возьмет за руку, будет щебетать своим прекрасным голосом о своём дне, спросит, как и его день прошёл. Отведёт обязательно в небольшую кафешку недалеко от их дома, чтобы съесть по парочке тёплых пышек и запить приторно сладким кофе с молоком.       Но мама не пришла. Ни спустя час, ни два. И не пришла, когда одинокий мальчик с рюкзаком наперевес шёл по незнакомой дороге.       Дальше Андриан не помнил, куда и как шёл. Помнил, что было очень страшно, взрослые казались великанами из страшных сказок, всё шумело и дергалось как в дурацком аттракционе. Потом был звук, который мальчик знал наизусть: милицейская сирена. Многих этот тревожный вой пугал или нервировал. Но не Адрэ, он знал — папа едет.       Он в первый и последний раз видел отца настолько напуганным. Так крепко стиснул его в объятиях, что детские кости затрещали. Казалось, без конца шептал одно и тоже: «Господи, нашёлся!». Андрэ просто радовался, что наконец-то поедет домой и, может, успеет ещё на серию «Спокойной ночи, малыши».       Мамы дома не было. Андриан каждые пять минут дёргал отца неизменным детским беспокойным «когда мама вернется?». Тот с по-настоящему геройским спокойствием отвечал: скоро, малыш. Очень скоро.       Но она не вернулась.       Тогда начались вспышки. Сначала только дома. Он кричал на отца, громил всё, что подвернётся под руку, ему не хватало воздуха, и он падал будто в судорогах.       Затем в школе. Одноклассник Мишка Опричкин глупо, с совершенно непосредственной детской злостью пошутил, что мама Андрэ убежала от него, потому что он мелкий и противный соплежуй.       После Мишка ещё долго ходил с гипсом в школу и огибал «бешеного». Андриан не чувствовал себя виноватым, скорее напуганным. Лицо папы, когда он слушал почти срывающийся на писк ор матери пострадавшего, сложно было описать словами. Он будто не верил, что говорят о его сыне. А потом взглянул на него, будто на зверёныша. Дикого и требующего, чтобы его посадили в клетку. — Ты винил отца в этом? — Микаэль осторожно поставил новую чашку с кофе перед Андрианом. — Отчасти, — художник пожал плечами. — Они за день до этого сильно поругались. У мамы был сложный характер. Она была очень, очень богемной. Во всех смыслах этого слова. А папа… ну, папа был человеком простым, да и его работа, сам понимаешь.       Мама тогда кричала, что отец погряз во зле. Тот кричал в ответ, что на доброте её пьянки оплачивать очень и очень дорого. — Это было сложное время, — Андриан хмыкнул, опуская глаза. — Союз развалился. Мне было восемь, когда начались первые ноты пиздеца, именовавшегося «лихие девяностые».       Лицо художника перекосило от отвращения. Он порой вполне искренне пытался вмазать тем, кто смел вякнуть «вот это было время!». Время уродов и разложения. Благородная культурная столица погрязла в помоях, именовавших себя «братками».       Людьми, что заставили отца из белого рыцаря в погонах стать серым волком. — Мне сложно судить, я всё же чужак, — Микаэль медленно помешивал латте, будто гипнотизируя себя мини-воронкой. — Но твой отец — он плохо обращался с тобой? — Что? — Андриан даже выпрямился от такого. — Нет, папа… папа, никогда не обижал меня. Поэтому, Микаель, я до сих пор ощущаю боль от его слов. Я не могу вышвырнуть его из своего сердца, потому что он всегда был хорошим. Отличным папой.       Крылов грустно улыбнулся.       Папа привёл его в мир искусства. Его, правда, надоумила социальная работница, но ведь отец мог просто проигнорировать её слова и вышибать «дурь» силой. Но он прислушался.       Легко отбросил мечту увидеть сына в погонах. Всегда приходил на выставки. Не скупился на материалы и краски, и ни разу Андриан не услышал от него «на эти глупости денег нет». Даже когда у него появилась новая жена и первая дочка. Папа всегда находил на него время и силы. Стоически терпел тяжелый подростковый период. Хохотал, когда вылавливал пьяного «в дрова» глупого подростка и наутро мягко над ним подтрунивал. Когда Андрэ начал курить, вместо длинной и яростной тирады отдал свою пачку сигарет. И взял слово, что Андриан будет курить только то, что купит папа. «Я не могу тебя отчитывать, когда сам курю как паровоз, — устало улыбаясь объяснил он, воровато поглядывая в их общую с мачехой комнату. — Но только не попадайся Марьяне!».       Наверное, Андриан не заслужил такого папу. Ведь он был просто сказочным катализатором проблем. То драки, то вандализм, всё что угодно, что могло прийти в бедовую голову. Он всё время норовил влезть куда-то, откуда мало шансов было вылезти живым. Отец терпел и всегда приходил на помощь.       Возможно, фраза «Пап, я — гей» просто окончательно добила и без того расшатанную психику отца.       Гей в России — смертный приговор. — Ты поступил очень смело, — Микаэль постучал пальцами по столу. — Но я могу понять твоего отца. Ведь своего ребёнка, всегда самую малость, его идеализируешь. Ты не просто выбил его нормальный уклад жизни, но и поставил под сомнение его талант, как родителя. — Всё равно он не должен был говорить тех слов, — зло бросил Андриан. — Не должен. Но думаешь, он не жалеет о них? — Жалел бы, уже года четыре назад позвонил и сказал хотя бы жалкое «Извини, вспылил»! — Как ты, ощущая легкость, чтобы позвонить Николаю и попросить прощения?       Андриану будто врезали оплеуху. Обидную, жесткую, но отрезвляющую. Он яростно схватил салфетку и начал рвать её, чтобы хоть как-то унять свою злость. — Солнышко, сч… — Хватит! — Андриан вскочил с места, хватая пальто. — Ты ничего не знаешь! Ты чёртов европеец! Ты и половины не знаешь, как тяжело тут жить! И меньше всего на свете я хочу прощать своего отца! Он этого не заслуживает, потому что ни одна сволочь на этой планете не смеет говорить «Ты мне больше не сын!» за то, что дала его ребёнку природа!       Микаэль спокойно смотрел ему в глаза. Сцепив пальцы в замок, медленно отвернулся от него, произнеся: — Хочешь измениться — прости отца. — Значит останусь вспыльчивой истеричкой навсегда!       Едва не врезавшись в какого-то посетителя, Андриан поспешил на выход. Он был до чёртиков зол, и хотелось куда-то эту ярость деть. И у него был неплохой объект для этого. Будто тир для стрелка, спокойствие Николая могло стерпеть всё. Микаэль провожал взглядом яростно топающую блондинистую фигуру, думая, что и правда в чём-то ему повезло. Его родители на него не кричали, узнав правду. Не читали длинную лекцию, насколько это не богоугодно и он грешник во плоти.       Они просто молча выставили его вещи и поменяли замки в доме.       Сердце шестнадцатилетнего Микаэля окончательно разорвало бы от боли, если бы они ещё что-то сказали напоследок.

***

      Николай терпеливо сидел у двери кабинета, время от времени поглядывая на большие круглые часы в конце коридора. Дежурный сказал, что у Фёдора Буньянова обед и приедет он минимум через час.       Николай не мог решить проблемы эмоционального характера. Не мог вразумить друга, не мог найти слов для Андриана. Но мог хотя бы урезонить главного прокурора и его необоснованную тягу испортить жизнь Скалистому. — Ба, какие люди, — протянул кто-то с другой стороны.       Николай спокойно обернулся. Высокий мужчина крайне мятого, но довольного вида улыбнулся, сверкнув парочкой золотых зубов. Подтекшая подводка под глазами и длинные волосы, спутавшиеся в неопрятное воронье гнездо, придавали ему вид деревенского колдуна или самого чёрта во плоти. — Здравствуй, Библиотекарь.       Библиотекарь, Джанго или Машина-секса (для совсем узкого круга людей), был знаком Николаю давно. Ещё с тех времен, когда он начинал как обычный вышибала в клубе. Именно Джанго привёл его к Чайковскому и уговорил последнего взять на работу. Пронырливый рокер всегда всё знал, даже больше, чем многие спецслужбы. За то и получил среди банд свою кличку — Библиотекарь. — Просто Джа, большой парень! — мужчина рухнул рядом с ним, выдохнув неповторимым запахом перебродившего алкоголя и солёных огурцов. — Вчера Питер оргазнул минимум три раза, такая была попойка! Как твоя житуха? — Нормально, спасибо. — Всё у тебя «нормально», — Джанго сделал голос робота и странно исковеркал слово по слогам. — Мир, наверное, перевернется и северные мишки будут ссать на пальмы, когда я услышу от тебя «хреново» или «заепца».       У Николая будто кольнуло где-то под желудком. Вроде курс лекарств должен был устранить последствия отравления, но почему-то ещё мутило. — Так что? — Библиотекарь игриво двинул бровью. — Сломал одну из красивейших мужских жоп в С-пи-би?       Скалистый немного нахмурился. Конечно, когда он расспрашивал Джанго месяц или чуть больше назад о биографии Андриана, пронырливый рокер быстро сообразил что, зачем и почему. — У нас по обоюдному, — зачем-то сказал Николай и, чуть подумав, добавил: — Не стоит так говорить о нём, это низко.       Джанго оборонительно выставил ладони, состроив самую примирительную гримасу, какую только мог. Затем лениво улыбнулся и, прикрыв глаза, видимо, придался воспоминаниям: — Да, Андрэ та ещё зажигалка… с ним я даже забыл, что тот ещё кобель. Хотелось только к нему поближе, его эмоций на весь мир хватало.       Николай ощутил теперь нечто иное. Будто сжало ниже сердца. Как спазм: быстрый, но ощутимый. От него тошнотворное чувство будто поднялось из желудка к лёгким, но так быть не могло. Не так работают органы, но почему ощущал именно это? — Ха, вот это да! — Джанго выпрямился, приблизившись к лицу Николая. — Тебя перекосило, большой парень! Ревнуешь? Не боись, что-что, а Андрэ в одни и те же объятия никогда не прыгает. Поругаешься с ним один раз, и ты вычеркнут из его жизни навсегда.       Скалистый задумчиво отвёл взгляд. Андриан ушёл, хлопнув дверью, да и говорил с ним до того довольно зло и разгоряченно. Неужели Николай и его потерял из своей жизни? — Навсегда? — зачем-то спросил Николай. — Ага, он тот ещё злопамятный чертила, — Джанго потянулся. — А, а ты чего тут ошиваешься? Не знаешь, что это его бати кабинет? — Знаю. Я к нему пришёл. — Свататься, что ли? — хохотнув, прокомментировал рокер. — Рановато! — Нет, Фёдор доставляет мне ряд проблем из-за отношений с Андрианом. — А, это он умеет, — Библиотекарь хмыкнул. — Меня года четыре в Питере не было по его инициативе.       Николай задумчиво взглянул на собеседника. — Но лет пять назад Фёдор поругался с сыном. — Да, — Джанго длинно фыркнул. — И что? Батя у Адрэ такой, всё тихонько, как этот, как его? А! Кардинал, во. Ты серьёзно думаешь, что наша с тобой птичка певчая сама из всех задниц выбиралась? Я тебя умоляю, папа всегда его страховал и, судя по тебе, страхует до сих пор.       Николай собрался что-то ещё спросить, но Джанго вскочил на ноги: — Ладно, — подмигнув Скалистому, быстро добавил: — Побежал я! Опохмел сам себя не заработает! Ни пуха, ни жопы, большой парень!       И на этой ноте утопал прочь. Николай проводил его взглядом. В его голове начали срабатывать аналитические механизмы. Отец всегда остаётся отцом, что бы ни сказал сыну.       Возможно, если по инициативе Николая Фёдор извинится перед сыном, Андриан простит Скалистого? Благородный жест должен был умаслить вспыльчивого художника.       Ведь так?