Антитеза семейных уз

— Так-так, — Буньянов замер, спрятав одну руку в карман, другой придерживая папку.       Николай поднялся, учтиво протянув руку. Фёдор не ответил на жест. Скалистый, ни капли не смутившись, заговорил: — Я к вам по делу. — Какое совпадение! — главный прокурор ухмыльнулся, глаза хищно сузились. — А у меня тоже для вас вопросиков накопилось много-премного. — Я отвечу на любые ваши вопросы, — Николай кивнул своим словам, — если дадите слово, что ответите на три моих. По рукам? — С какой стати, — Буньянов сделал шаг к нему, чуть вздёрнув подбородок, — мне с тобой сделки заключать, а? — Потому что вы человек закона, — он чуть наклонил голову, будто действительно не понимая мотивов человека напротив него. — Должны поступать по совести.       Фёдор смерил его долгим взглядом снизу-вверх. — Это связанно с Андрианом, — решил закинуть крючок Николай.       Буньянов молчал. Затем, не отрывая зрительного контакта, отворил дверь своего кабинета. Указав рукой вовнутрь, еле слышно произнёс: — Давай, попробуем… Скала.       Николай не отреагировал никак на произношение своей бандитской клички. Совершенно спокойно он зашёл в кабинет, зная, что так же беспроблемно из него уйдет.

***

— Да возьми же трубку, жопа железная, — тихо прорычал себе под нос Андриан, лавируя в потоке людей в вестибюле метро.       Чувство дежавю неприятно кололо где-то между лопаток. Он звонил уже час, а ответа с той стороны линии так и не было. «Да не мог он серьёзно обидеться!» — успокаивал себя Крылов, ненадолго притормозив у эскалаторов-переходов. Глубоко вдохнув запах метро, закрыл глаза. Ему всегда больше нравился такой вид транспорта. Шум вагонов, шум людей вокруг. Какое-то осознанное течении техники и ладного строя пассажиров. Нереалистичный жёлтый свет, голос из динамиков. Будто вечная киноплёнка старого проектора, забытая по старости монтажёром.       Звук расстроенной гитары брякнул где-то в полуметре. Затем ещё, уже ладнее. А затем голос обворожительный в своей рычащей лености: — Пора идти, и я готов следовать за тобой!       Андриан мотнул головой: быть не может. Когда они только-только расстались, Андрэ ловил в каждом голосе знакомые рычащие нотки. В афишах пытался уловить пиратские черты беспечного человека, а сердце замирало, стоило увидеть группу рокеров у входа в бар.       Крылов осторожно двинулся в сторону голоса. — Двигайся, двигайся, танцуй со мной, аха-аха!       Люди, будто капризный поток, огибали небольшой участок перехода. Никто даже не пытался замереть и подвигаться в такт бодрой рок-н-ролльной мелодии. Небрежно звякала мелочь в открытый футляр гитары, напротив которой лежала картонка «На опохмел». Андриан встал как вкопанный: это лицо никак совершенно не изменилось за столько лет. — А-ха-ахаааа, опа! — Джанго повернул голову и весело брякнул по струнам. — Здоровки, самая сладкая жопа в С-пи-би!       Оцепенение тут же спало. Крылов иронично изогнул губу: — Давно по морде не получал?       Рокер весело и громко захохотал, запрокинув голову. Проходящая мимо бабка перекрестила его и поспешила дальше по своим старушечьим делам. — Я уж думал, — Андрэ подошёл к нему, скептично заглянув в футляр гитары, — ты там в Европе залы собираешь, ан-нет, всё так же по переходам с самой непопулярной музыкой «Кино». — Знаешь, пупсик, — Джанго двинул бровью. — Деньги — это мусор. — На этот мусор ты себе выпивку покупаешь. — Да брось, — рокер наиграл на гитаре и, прокашлявшись, ласково напел: — Нету глаз твоих прекраснее, меркне-е-ет даже лик луны. — Ургх, — Крылов закатил глаза. — Завязывай. Как давно вернулся? Почему не позвонил? — Да, месяцев так шесть назад, — Джанго резво дёрнул струны, выдав истеричный аккорд. — Соскучился по моим талантливым рукам? — Сдался ты мне, — Андриан взглянул на экран телефона.       Пошёл второй час. Даже ни намёка на обратный звонок. — Если потерял одного большого-пребольшого парня, — рокер состроил таинственное выражение лица, делая вид, что настраивает гитару, — то, боюсь, нескоро ещё свидитесь.       Крылов чуть телефон не выронил: — В смысле?! — он ринулся к рокеру, схватив его за ворот помученной жизнью косухи. — Полегче-полегче! — Джанго ухмыльнулся, блеснув золотыми коронками. — Уж не знаю, какая муха Скалу укусила, но к твоему папке штиблеты навострил. — Па… папе? — Крылов с ужасом раскрыл рот. — Ух, кретина кусок! — Я его пытался отговорить, но он всегда был таким парнем: поставил цель и идёт к ней. — Стоп-стоп, — Андрэ помотал головой и выставил руку, чтобы тот примолк. — Откуда ты знаешь… Скалу? Я… я уже слышал это…       Бандитская злая морда, ещё так радостно: «Скала!». Сомнений быть не могло, что-то да как-то одно к другому ведёт… — Дык, а ты не в курсе, что ли? — Джанго поковырял ногтём мизинца между зубов. — Он ж у Чайковского в банде был. Материй цепной пёс, у-у-у, как ты не мог знать? Скалу все братки боялись, даже томбовские его хотели к себе. А те, кто не боялся… быстро кончились.       Жёлтый искусственный свет вдруг стал темнее и жестче, лица людей, проходящих мимо, слились в белесое полотно.       Цепной пёс. Быстро кончились. Андрэ далеко не по сериалам и злым репортажам НТВ знал… — Коля — бандит? — в ужасе прошептал Крылов. — Бывший, — рокер пожал плечами. — Время такое было, бэйби. Кто был крышей, а кого крышевали. — Нет-нет, — Андриан замотал головой. — Николай никак не мог, он добрый. И честный. Не мог! — Знаешь, в то время честь ничего не стоила, — как-то посерьёзнел вдруг Джанго.       Лицо у него стало на свой возраст. Морщины залегли под глазами и вокруг рта, зрачки не искрились пьяным азартом. Уставший человек, видавший дороги и много-много людей на их обочинах: — Слушай, — рокер перешёл на шёпот. — Что было, то было, понимаешь? Не убивал твой Николай невинных. И вообще… один раз только крови хлебнул. Не вороши это, ладно, птичка? Тогда вернулся только он и один из шестёрок. — Расскажи мне! — Андриан смотрел на него, как лихорадочный на медсестру.       Джанго покачал головой: — Сам. Если захочет, Николай сам расскажет. Я всё равно подробности не расскажу, меня там не было. Было две банды: Чайковского и Вяземского. Не поделили что-то в Весёлом после. Давно зуб друг на друга точили, и бомбануло. Сцепились где-то в промзоне, кажись, где дамбу строили. И вот не стало банд. Правда, видал я Лёху Цепного. Мельком. Может, обознался. Он из банды Вяземского, ещё и родственник через третье колено.       Джанго воровато оглянулся и поманил пальцем Крылова, чтобы тот нагнулся поближе к его губам: — Не тяни со свадьбой, птичка. Тебе с семьёй Скалы надо упорхнуть из города, как бывший любовник тебя прошу.       Андриан выпрямился. Нехорошо посмотрел на Джанго: — Откуда про семью знаешь? — Николай твою жизнь выпытывал и сказанул, мол, Крылов-то гетеро у нас. А я его успокоил, что ты голубее неба на Майорке. Предложение твоего дяди же ещё в силе?       Тут у Андрэ сложилось два и два, кто выболтал тайну о случае в академии.       От удара Джанго больно ударился о стенку. Гитара глухо стукнулась о пол, отъехав чуть в сторону. Рокер ошарашено прижимал руку к распухающей щеке. — Был куском говна, — Крылов тряхнул кистью с краснеющими костяшками, — куском говна и остался.       Развернувшись на пятках, Андриан поспешил обратно. Ему нужно было попасть на другую станцию метро и ещё бог весть сколько топать от Ломоносовской до места работы отца.       Джанго проводил его взглядом и сумасшедше усмехнулся: пламя. Но ухмылка сползла, сменившись растерянным и обеспокоенным взглядом.       Бандит может быть сто раз бывшим, но вереница тех, кто жаждет мести, длиннее, чем очередь в общественный туалет. И мстить всегда удобнее через самое уязвимое: семья и близкие.

***

— …Так, — главный прокурор снял фуражку, положив на одну из высоких башен документов. — Позволь, скажу сразу: шансов, что ты отсюда выйдешь, очень и очень мало.       Николай спокойно сел на один из свободных стульев. Расстегнув ворот пальто, произнёс: — Противозаконно удерживать людей в помещениях, непригодных для бытовых нужд.       Фёдор Буньянов озадаченно нахмурился, пытаясь понять, шутка ли только что прозвучала из уст этого парня. — Слушай сюда, Скала, или как тебя там звали? Цепной пёс? — он ухмыльнулся, деловито перебирая листы в картонной папке. — Ох, на сколько статей ты наработал: мошенничество, хулиганство, незаконная торговая деятельность… убийство.       Николай терпеливо слушал перечисления и, когда Фёдор сделал театральную паузу, холодно отрезал: — Нет. Я никого не грабил, не осуществлял действий, нарушающих уголовный кодекс Российской федерации. И тем более — не убивал. — Хочешь сказать, — прокурор швырнул ему фотографии, — гражданин Алексей Прокопенко, известный по кличке Дрын, сам напоролся глазницей на арматуру?       Николай скосил взгляд. Черты его лица ужесточились. Звуки той ночи будто какой-то больной шизофреник включил на проигрывателе на всю громкость. «Скала, он на строительных лесах!» «Чёрт! Я убью тебя голыми руками, псина чайковская!»       Свет ярких прожекторов стройки превращали изуродованные пулями тела в чью-то безумную инсталляцию. Николай пытался найти стрелка. А когда нашёл…       Либо он, либо Женьшень. Скалистый просто защищал своих друзей, пытаясь спасти хоть кого-то.       Строительные леса ставили халтурно, вечная влажность прогрызла доски. Один шаг. Всё могло быть иначе, если бы стрелок не ринулся в атаку на Николая. Они оба упали на торчащие копья арматуры.       Но Скалистый бедром, а стрелку не свезло. — Да, — сглотнув кислый ком, ответил Николай. — Это был несчастный случай. — Ты не отрицаешь, что там был? — глаза Фёдора нехорошо сузились. — Такая работа… у телохранителя. Хоть я и не уберёг Дмитрия Романова Чайковского. Насколько я помню, работа телохранителя находится в рамках закона РФ. Если вы сделаете запрос — вы получите мои документы и подтверждения. Включая разрешение на ношение оружия.       Буньянов молчал, сложив руки на груди. Когда он хотел было открыть рот, Николай опередил его: — У вас ничего нет на меня. Все ваши попытки обречены. Я думал наперёд, когда вписывался в это дело. — Довольно самоуверенное заявление, — рыкнул тот. — Квартира, которую вы подарили сыну, — она же от Чайковского. Начнёте глубже копать на меня, себя же закопаете.       «Непрошибаемый сукин сын», — зло подумал прокурор, доставая из кармана сигарету. — Не курите в помещении, — Николай хмуро кивнул на бумаги. — Здесь много легковоспламеняемых объектов. — В жопу иди, — Фёдор щёлкнул старенькой «Зиппа». — Я всё равно найду способ засадить тебя на пожизненное. Понял? — Если вы так защищаете сына, — мужчина поднялся со своего места. — То делаете ему лишь хуже.       Буньянов замер, настороженно следя за ним. Николай достал у него сигарету изо рта и бросил в один из гранённых стаканов. — Теперь мои три вопроса, — Николай сложил руки за спиной, наклонившись к лицу оторопевшему милиционеру: — Где мать Андрэ? Почему вы против меня? И самое главное: что сложного попросить у него прощения? — Не твоего собачьего ума дело, — грубо прорычал Фёдор, алея от злости. — Я нахожусь с Андрианом в отношениях и близких. Так что — моё дело. И важное. Андриан страдает. Он вас любит.       Буньянова будто треснули по затылку: глаза нелепо расширились, брови смешно приподнялись, рот вытянулся в линию. — Я, — прокурор прокашлялся. — С чего ты взял? — Вижу, — Николай пожал плечами, направляясь на своё место. — И слышу. Андриан, когда говорит о каких-то вещах, связанных с вами… Его голос становится мягче. Даже если говорит что-то грубое.       Фёдор нахмурился, опуская взгляд. Это было словно далеко-далеко. И не с ними. Будто два дешёвых актера в картонной декорации: «… — Какого чёрта?! — Фёдор яростно сжал руль авто. — Что тебе сделал этот парень, Андрэ?! Что!       Андриан молчал, кутаясь в куртку больше его раза в два с нашивками. Тощий, болезненный, с нелепыми длинными волосами. Будто всё ещё мамин «птенчик», только глаза излучали не наивное любопытство, а настоящую взрослую злость. — За дело, пап, — хмуро бросил он. — Нет, ты мне должен, нет, обязан рассказать! Ты хоть представляешь, сколько денег и связей мне придётся ещё вложить, чтобы замять это дело?! — Ой, ну уж прости, что у тебя сын такой гребаный психопат! — Андриан дурашливо потеребил пальцем нижнюю губу, выдавая противный звук. — Прекрати балбесничать и скажи правду!       Андриан упрямо сжал губы и отвернулся. — Андрэ! — в отчаянии Фёдор потряс его плечо. — Я же всё пойму! Я… знаю. Знаю, что ты проблемный, но… ты добрый мальчик. Нужен очень серьёзный повод, чтобы так поступить. — Нет повода. — Нет повода кинуться на человека и пытаться угандошить его растворителем?! — Буньянова трясло. — Так поступают в состоянии аффекта, я же знаю! Тебе не могло настолько с ничего снести крышу! — Хорошо! — глаза Андриана покраснели, слезы покатились по щекам. — Этот ублюдок играл с моими чувствами! Записал сраное хоум-видео, чтобы меня шантажировать! Уу-у-у, твой папочка прокурор, у-у-у, он в жизни не примет такого пидора, как ты! Вот! Вот поэтому я хотел утопить этого ублюдка, потому что посмел думать, что сможет меня шантажировать этим дерьмом!       Андриан часто дышал, смаргивая набегающую влагу. Он сглотнул, хныча прошептав: — Пап… я — гей.       Фёдор молчал. Он думал: спит. Точно спит. Такой кошмар не может быть в этом мире реальным. Что его сын стал… таким.       А потом просто сорвало…»       Фёдор моргнул. Горло защипало, будто проглотил не глядя соду. Кашляя, он налил себе воды. Глотнул и поморщился, сплюнул воду с пеплом обратно. Яростно отставив в сторону, налил в другой стакан. Сделав большой глоток, он бросил: — Я… много тогда наговорил. Много того, что говорить не следовало.       Николай кивнул: — Не следовало. Но что сделано, то сделано. Время пришло исправить это. — Он меня не простит, — грустно хмыкнув, произнёс Фёдор. — Вы даже не пробовали.       Прокурор поднял взгляд на Скалистого. Холодный, уверенный в себе и в своих словах мужчина.       Та защита, которую искал маленький напуганный мальчик в душе взрослого сына. Когда тот, чей долг «служить и оберегать», нанёс самый острый удар в ранимое сердце. — Спустя время, — вдруг начал говорить Буньянов, грустно улыбаясь. — Знаешь, я подумал… ну гей и гей. Думал уже не о том, что мне противно от этой мысли, а что кто-то может навредить ему. Так же, как тот ублюдок. Просто растоптать в ничто моего мальчика лишь за то, что он такой открытый к миру. Вот и защищал, как мог. Поэтому следил. — Что насчёт матери Андриана?       Лицо мужчины скрючило, он прерывисто вздохнул. Вновь хлебнув воды, будто борясь сам с собой, слабо нащупывал слова. Резко поднялся изо стола, подойдя к окну, будто угрюмый вид соседнего заброшенного здания мог успокоить: — Это скверная история, Скалистый. Потому что… я сам не знаю. Лилия просто ушла. Вот так. Без чемодана, без документов. Ушла и не вернулась. — Что же с ней случилось?       Николай не понимал, как может человек просто взять и исчезнуть. Всегда должен быть ответ. Особенно у тех, чья работы находить эти ответы. — Я не знаю, — Фёдор потёр лоб. — И это убивает меня до сих пор. Хоть что-то могло снять эту боль: мелькнувшая фамилия в денежных переводах, случайный взгляд очевидца в другой части страны… тело. Но ничего.       Скалистый непонимающе склонил голову. — Я обманывал Андрэ, — он поник, рассеяно выводя пальцами воздушные фигуры над подоконником. — Придумал любовника из Голландии, подделывал письма. Как можно сказать ребёнку то, что причиняет такую боль тебе, взрослому мужику? — Вы поступили правильно, — Николай задумчиво отвёл взгляд в сторону. — Иногда правда не стоит того, чтобы её произносили. Особенно, если она кому-то делает больно. — Ага, — вдруг донёсся голос за спинами. — Чтобы когда она раскрылась — просто убила с концами.       Фёдор замер, не смея развернуться. Николай обернулся через плечо.       Андриан вцепился в ручки двери, будто готовясь её смять как бумажную. Лицо горело от ярости до самых корней волос, он сжал зубами свою нижнюю губу до алого ручейка. — Ты мог бы обозначить своё присутствие, — заговорил Николай. — А ты мог бы заткнуться! — яростно вскрикнул Крылов. — Какого чёрта, отец?! — Андрэ… я… — Буньянов нашёл силы в себе посмотреть в горящие гневом глаза сына. — Не мог. Это было слишком тяжело, ведь… я виноват. Она ушла по моей вине. — Вот именно! — голос Андриана становился всё громче и надрывнее. — Признайся, тебе просто нравится видеть, как я мучаюсь! — Андрэ… — Ненавижу тебя! — Андриан яростно стукнул кулаком о дверной косяк. — Чтоб ты сдох!       Крылов начал задыхаться, жадно, но слишком коротко глотая воздух. Он медленно осел на пол. В коридоре кто-то беспокойно начал звать на помощь. Фёдор стоял в оцепенении, не зная, что делать.       Николай сел рядом с Андрианом, крепко обхватив плечи, заглянул в глаза: — Успокойся, — он говорил холодно, но тихо. — Дыши.       Андриан хрипло что-то выдохнул, яростно сверкнув глазами. Скалистый осторожно огладил его спину, прижимая к себе: — Твой отец заботился о тебе. Тебе больно. Ему тоже. Никто не может запретить тебе злиться на него, но я хочу, чтобы ты понял: он любит тебя.       Крылов закрыл глаза. Вдох. Ещё вдох. Выдох. Он задышал более-менее ровно. Фёдор подошёл к ним осторожно, неуверенно. Даже форма как-то не спасала вид растерянной жалости. Бросив взгляд в коридор на обеспокоенных посетителей и служащих, выпрямился, приняв грозный вид. — Всё в порядке, не на что смотреть.       Он подал руку Андриану, выжидающе смотря в глаза.       Крылов нехотя, но принял помощь. — Я думаю, — Николай самостоятельно поднялся, отряхнув джинсы. — Вам нужно поговорить. Наедине.       Андриан дернул уголком губы, слизнув кровь. Ему вновь захотелось вспылить, но слова отца остудили жар его раздражительности: — Пожалуйста, сын.       Андрэ закрыл глаза. Глубоко вздохнул, бросив через плечо Николаю: — Тебе за это ещё достанется по первое число. — Хорошо, — безразлично принял эту новость Николай, усаживаясь на коридорный диванчик.       Крылов хмуро молчал. Затем расслабленно хмыкнул, прикрывая дверь. — Чай, может? — прокурор растерянно потирал затылок, не зная, куда себя деть.       Они чувствовали себя неловко. Андриан ещё ощущал жгучую злость на отца. — Я очень зол на тебя, — он произнёс это жестче, чем хотел. — Сильно. — Справедливо, — Фёдор щёлкнул небольшой электрический чайник на подоконнике.       Андриан присел на стул, осматриваясь; непривычно. Раньше кабинет у папы был маленьким, делил его с милой женщиной-прокурором — Татьяной Васильевной. Всё там было захламленное, пахло папиными сигаретами, пыльной бумагой и чернилами. Но там Андриан чувствовал себя как дома, он обожал проводить время в папином отделении. А тут огромный кабинет, полный зелёных растений и строгой мебели, ощущался чужим и холодным. Ещё и фото президента взирало с какой-то неприятной усмешкой. — Мне иногда не хватает маленького кабинета, — задумчиво произнёс Фёдор. — Помню, маленьким ты там как-то умудрялся вечно прятаться… пугать меня, Татьянку. — Помню, однажды я так прошлого главного прокурора напугал… — Хах, вот точно, тогда Арсений Владимирович выдал самое цензурное ругательство за свою жизнь! — Ешкиного кота за меховые придатки! — процитировал Крылов и засмеялся.       Они смеялись вместе. Молнии, которые ходили раздраженными тиграми по клетке, между ними начали разряжаться. — Прости меня, сынок, — Фёдор подошёл к Андриану. — Я не должен был говорить тех слов.       Крылов поднялся, чуть замявшись, нерешительно обнял отца: — Я та ещё кара небес для тебя, — прошептал он, прижимаясь щекой к погонам.       Буньянов приподнял руки, остановился нерешительно. Усмехнувшись, крепко обхватил своего сына: — Никогда не говори так, — Фёдор погладил его волосы. — Я понял, что отдам весь мир и больше за тебя, когда увидел маленький лупоглазый кулёк в роддоме. Сначала я, правда, подумал, что кто-то редьку с глазами подсунул… — Пап! — Боже, как мне этого не хватало, — зажмурившись прошептал мужчина, ещё крепче прижимая к себе сына.