Антитеза семейных уз

      Андриан сонно смотрел, как за окном дребезжащего автобуса мелькает унылый вид окраин Петербурга. В наушниках Бон Джови пел о верности и любви, но голос его не разгонял смуту на сердце художника.       Хотелось выть от бессилия, от злости на себя прошлого: вляпался, дурак. Предупреждал же себя, что одной постелью дело не ограничится. Вот он теперь окончательно запутался в себе, своих чувствах и в том, что ему делать с таким человеком, как Николай.       Казалось, когда он с легким сердцем вышел из кабинета отца — всё будет как до того. Но Николая не оказалось на диванчике. И смс-ка с нейтральным «Извини, дела» ударили крепче, чем «Видеть тебя больше не хочу». После Крылов как-то и не решился ему набрать. То дела, то Зоя (остались считанные дни до первого этапа). В конце концов, банальное отсутствие желания. Андрэ окончательно запутался, не понимал: а куда дальше? Переспали — да, отношения? Куда и зачем? Да ещё и детективные игры «Разгадай судьбу чудика», вот оно ему нужно? Жениться, уехать в США, жить как мечтал — вот главная цель.       Зачем ему эта тупиковая ветвь под именем «Николай Скалистый»? Да ещё может и не Скалистый.       «Знаешь, он детдомовский, — перед уходом как между делом произнёс отец. — Ни одного родственника, какой-то левый полковник его к себе взял. Валерий Скалистый, герой Великой Отечественной, да, но у Николая фамилия была — Мякишин, представляешь? Не жизнь у человека, а какая-то игра слов».       Мякишин. Звучало по-дурацки, совсем тому не шло.       Андриан яростно мотнул головой. Да что ему сдалось-то это всё! Не звонит — и ладно, чёрт с ним! Всё равно нужен был повод закончить эти «мертворожденные» отношения.       Только почему Крылову от этой мысли так тошно?       Видимо, поэтому он вновь ехал в Лахту, к Микаелю. Хотя в первую очередь извиниться. Не стоило так грубить человеку, особенно тому, кто не раз ему помогал. Художник приподнял пакет: оставалось только надеяться, что две бутылки отличного «брют» спасут от холодной встречи.       Когда Андриан подошел к зданию, его сердце сжалось в мокрый комок: полосатые оградительные ленты у входа трепал ветер, будто размахивая тревожным флажком. «Наверное, снег с крыши убирают», — успокоил себя художник. Липкий страх пока ещё мягко касался спины и рёбер, медленно подбираясь к нервной системе, чтобы обвить и сломать. Тошнота осязаемой горечью подкатывала к нёбу. Мозг изо всех сил сигнализировал: «Все будет хорошо». Надрывно, истерично, будто желая утопить себя в безоговорочном «хорошо».       Войдя внутрь, Андриан остолбенел: магазин был разгромлен. Витрина выбита, и на остриях стекла виднелись капли подсохшей крови. Смотря на них, ему чудилось, что это безумная инсталляция. Да, Микаель любит андеграунд! Яркий, кричащий перфоманс, привлекающий внимание редкого гостя в бутике. «Хаос, как осознанность!» — даже придумал слоган Крылов.       Только реальность не театрально, а буднично-уродливо подытоживала: беда может случиться в любой момент. С любым.       Андриан заторможенно скользил глазами по предметам. По своей порванной картине, перевернутом диванчике, осколкам от редких авторских безделушек. Медленно, деталь за деталью, будто перескакивая с камешка на камешек к главному.       Граффити уродливым, животным почерком лёгшее на лицо испуганной девушки из комиксов: «Горите в аду педики». Пакет ударился о пол, алая лужица медленно растекалась по светлому кафелю.       — Эй? — девушка, выглянувшая из соседнего магазинчика, осторожно поинтересовалась. — Вы в порядке?       — Что здесь случилось? — еле выдавил слова Крылов.       — Ой, — она поморщила носик. — Хулиганы. Ночью погромили магазин.       Образ хулиганов никак не вязался с каплями крови на осколках. Все же вандализм — это акт дурного животного импульса, а насилие… осознанная человеческая черта.       — Владелец сам дурак, — девушка уперлась рукой в бок. — Сигналка же сработала, ребята ЧОПа выехали, а он первее на рожон полез. Вот его и приложили те дебилы.       — Что с Микаелем?! — он обернулся, смотря на неё с ненавистью и отчаянием.       Она отшатнулась, скосила глаза куда-то. Нервно притопнула каблучком:       — Не знаю, кто такой Микель, — девушка развернулась, собираясь закрыть за собой дверь, — а владельца в больницу увезли.       Звон дверного колокольчика поставил точку разговора. Покачивая бедрами, она утопала куда-то из поля зрения. Андриан сжал волосы.       Что делать?       Дальше всё было на автомате: телефон — абонент «Громозека» — долгие гудки. Когда в припадке слепой ярости от бессилия Крылов хотел разбить телефон о кафель, донеслось такое бесконечно спокойное и отрезвляющее: «Андриан?».

***

      Крылов влетел в больницу, чуть не убив дверью какого-то посетителя. Он мчался, игнорируя людей вокруг и особенно персонал. Следом спокойно и уверенно шёл Николай, извиняясь за него перед каждым потерпевшим. Крылов ухватился взглядом за знакомую фигуру и немного сбавил темп: Кристер будто постарел на десять лет, не меньше. Он тихо сидел у дверей с тревожной табличкой: «Отделение реанимации и интенсивной терапии».       — Кристер! — Андриан подскочил, будто хотел обнять его, но растерянно замер. — Я… мне…       — Они меня не пускают, — он медленно моргнул, будто спал на ходу. — Сказали: только родственники и жена. Но я… я муж. Я имею право.       — Ох, Кристер, — Крылов медленно сел на жесткую сетчатую сидушку. — Мне очень жаль…       Мужчина согнулся, пряча лицо в ладонях. Андриан не мог подобрать слов, всё казалось слишком глупым, не к месту. Он мягко сжал широкое плечо в ладони, пытаясь просто быть рядом.       — Я посмотрю кого-нибудь из персонала, — подал голос дошедший Николай. — Мне жаль, что так произошло, Кристер. Я постараюсь узнать всё, что можно.       Развернувшись на пятках, Николай уверенно направился к регистратуре. Андриан смотрел на широкую спину, уверенный шаг и думал, что всё же без него никак бы не справился.       — Слушаю, — женщина, методично заполняла бланки, даже не подняв взгляд на Скалистого.       — Здравствуйте, — Николай чуть присел, чтобы лицом оказаться на уровне окошка. — Я хотел бы узнать о состоянии Микаеля Янистера. Сегодня в районе трех ночи к вам привезли в отделение.       — Данная информация только для родственников или супруги, — она подняла хмурый взгляд. — Кем ему приходитесь?       — Человеком, обеспокоенным его здоровьем. Его мужу вы ничего тоже не сообщили.       — Муж, — сухие губы презрительно сплюнули это слово. — В своей Европе он ему — муж. На территории Российской Федерации данное заявление недействительно.       — Вынужден оспорить, — Скалистый чуть нахмурился. — Документ официальный, и вы должны принять его право.       — Я должна трем людям на этой земле, — она сложила узловатые руки, прокручивая между пальцев ручку. — Матери, отцу и Богу. Вам и вашему европеоиду я ничего не должна.       Николай задумался. Нет, он не собирался сдаваться. Перебрав картотеку памяти, легко выудил решающий аргумент:       — Тогда позовите мне главврача. Это моё законное право. В противном случае я буду составлять жалобу на вашу поликлинику в Росздравнадзор.       — Неужели? — она иронично хмыкнула.       — Непременно. Вам следует учесть, что Росздравнадзор рассматривает все заявления вне зависимости от тяжести. В данный момент вы уже наговорили на статью двести девяносто три УК РФ. Либо вы зовёте главного, либо я обращусь во все доступные инстанции. Не хочу разрушать вашу теорию, но вы должны своему начальству. Ваше начальство как раз вам ничего не должно, и вас, как проблемного кадра, уволят с не самой лучшей характеристикой.       Женщина, кажется, забыла, как дышать от нахлынувшего гнева. Пергаментное лицо покрылось красными пятнами, губы тщательно сжимались, чтобы не сорваться на истерический визг. Но тон Николая и то, как он говорил, не давали ей и шанса как-либо выиграть в этом споре. Сощурившись и трясясь от злости, она сняла трубку со стационарного телефона:       — Здравствуй, Любочка. Позови Василия Степановича к регистратуре, пожалуйста. Скажи — дело неотложное.       Покивав, угукнув, бросила трубку на аппарат:       — Довольны?       — После разговора я подумаю над вашим вопросом, — учтиво ответил Скалистый и разогнулся.       Николай вернулся к Андриану с Кристером. Последний так и сидел сгорбившись, будто окаменев. Крылов поднял взгляд, еле-еле улыбнувшись.       — Сейчас должен прийти главврач, — Скалистый сел на последнее свободное место рядом. — Постараюсь на него повлиять.       — Не сомневаюсь в тебе, — Андриан наклонился, уложив голову на его плечо. — Спасибо.       Николай кивнул, замерев. Ожидание — самая мучительная пытка, для которой не нужна война или катастрофа. Достаточно, чтобы с кем-то случилась беда и неведенье плотной стеной закрывало любой отблеск надежды.       Главврач соизволил появиться спустя час. Мужчина в летах ступал твёрдо, но неторопливо. Даже, можно сказать, нарочито медленно. Он подошёл к троице, смерив их внимательным взглядом, двинул длинным седым усом:       — Василий Степанович Сальдонов, — представился он. — Главврач этой поликлиники. Чем могу быть полезен?       — Николай Скалистый, — Николай поднялся, выставив руку для рукопожатия. — Прошу прощения, что отвлек вас, но к сожалению ваши сотрудники не оставили иного выбора.       Главврач ответил на рукопожатие, хоть и холодно. Вновь просканировал говорившего, будто желая рассмотреть каждую косточку в его организме.       — Так в чём же ваша проблема? — он спрятал руки за спиной, умиротворенно присмотревшись к остальным.       — Этот человек, — Скалистый деликатно указал ладонью на Кристера. — Муж Микаеля Янистера, попавшего к вам в отделение в три часа ночи сегодняшнего дня. Его не пускают в отделение. Он не хочет препятствовать процессу работы медиков, но ему важно знать, что его супруг жив.       Василий Степанович поморщился, снял очки, протерев клетчатым платком:       — Послушайте, Николай…       — Простите, перебью: не желаю слушать, — Николай ни капли не изменился внешне, но от него будто растекался ледяной поток. — Чёткая просьба. Мне нужно чёткое действие в ответ.       Главврач пожевал губу, вновь взглянул на мужчину. Нехотя обошёл его в сторону дверей:       — Пустить я вашего друга не могу, — он слегка обернулся, прежде чем скрыться за дверью. — Но о состоянии его, прости господи, мужа могу узнать.       Дверь тихо затворилась. Скалистый вновь сел, дёрнув плечом, скидывая свою устрашающую ауру. Андриан, почти не дышавший во время разговора, не удержался от восторженного вздоха:       — Даёшь.       — Спасибо, — Кристер наконец выпрямился, вытерев ребром ладони набежавшие слёзы. — Я очень вам обязан, Николай.       — Я сделал, что мог, — коротко констатировал тот.       Андриан переглянулся со шведом, они обменялись понимающими улыбками. «Всё, что мог» на языке Николая — будничное дело, для остальных — то, за что даже браться бы не стали, покорно смирившись с судьбой.       — Я не понимаю, — вдруг заговорил Скалистый. — Почему столько ненависти к таким будничным вещам?       Крылов непонимающе заломил брови, не сразу поняв о чём он. Когда понял, печаль грустной улыбкой осела на губах:       — Такой мир, Николай, — он грустно вздохнул. — Иногда… люди не хотят понимать друг друга.       Подумав, закусил губу и, собрав всё своё мужество, добавил:       — Не самое лучшее место и время, — Андриан опустил голову, вырисовывая пальцами воздушные фигуры. — Но прости меня. Я не должен был говорить тех слов.       Скалистый кивнул:       — Но сказал. Я понимаю. Не проси прощения, ты был прав.       — Но!       Андриан не успел высказаться: дверь отворилась с той стороны. Василий Степанович, стянул шапочку с головы и, будто отчитываясь за прошедший квартал, произнёс:       — Всё хорошо с вашим Янисом. Он попал к Арсену Павловичу, врач от бога. Ранение прошло по касательной, не задело артерии. Зашили уже. Оклемается… шороху навели, будто что серьёзное.       Кристер сжал кулаки, нехорошо глянув на того.       — Врачебная этика не даст вам бросаться такими словами, — Кристер вскочил. — Он моя жизнь, моя любовь! А вы так говорите, будто кусок мяса!..       Он перешёл на шведский, и, судя по тембру, что он говорил, злоба шла от самого сердца. Главврач внимательно слушал его, учтиво кивая, будто понимая злость того. Янисон что-то вскрикнул и, махнув рукой, тяжело дыша, замолчал.       — Молодой человек, — Василий Степанович вновь снял очки, чтобы протереть, хотя стекла были зеркально чистыми. — В целом, вашу злобу понимаю, но поймите правильно: в России медицина бесплатная. С вашей задницы, прошу прощения, никто пылинки сдувать не будет. Мы спасаем жизни — это наша работа. Остальное, извините, это не Европа. К счастью или нет.       Кивнул, он важно прошёл мимо. Николай подумал, что, возможно, жалобу бы стоило написать. За халатность, грубость. Но с другой стороны даже он понимал: русскому врачу тяжело и злой он чаще всего не от хорошей жизни.       — Дурацкая культура, — Кристер осел на стул.       — Мне жаль, что тебе приходится видеть Россию с такой стороны, — будто оправдываясь, произнёс Андриан.       Тот устало помотал головой, шепча что-то под нос. Может, продолжал злой монолог, может, молился. Ни Николай, ни Андриан не знали шведский, чтобы понять наверняка. Но от сердца отлегло. Хотя бы у Крылова — его друг был в безопасности.       Усадив Кристера в такси до дачи в Лисьем Носу, Адриан и Николай неспешным шагом двинулись к метро. Холодный ветер дул с реки Смоленки, машины, разбрасывая грязь и слякоть, летели будто на встречу на тот свет. Крылов поежился, обратив взгляд в сторону: с этой стороны город выглядел совсем неприглядно. Унылая стена многоэтажных домов «на курьих ножках», налепленные будто как попало магазины друг на дружке, широкий простор улицы, утопающий в мощеной одноликой безжизненности, заполняемой такими же непроницаемыми лицами пешеходов. Сзади зашумели, кто-то громко пел песню, которую Андриан не знал. Николай мягко повёл его за локоть в сторону, давая компании пройти вперёд. Юноши и девушки в неопрятной, вызывающей одежде, с сумасшедшими прическами выглядели, как искра динамита в мёртвом океане бетона и стекол. Андриан с завистью смотрел на них, смешных, особенных.       — Там, — Андриан кивнул куда-то в противоположную от метро и торгового центра сторону. — Концертный клуб «Арктика». Почти весь одиннадцатый класс там провёл, считай.       Николай кивнул.       — А ты на концерты ходил? — зачем-то спросил Крылов и поймал себя на интересной мысли: — А музыку какую любишь?       — В школе часто посещали концерты, но я думаю, это не то же самое, — Скалистый пожал плечами. — Музыка — не знаю. Я не испытываю особенно ничего от звучания инструментов и голосов. Для меня это — шум. Не раздражающий, но шум.       — Совсем ничего?       Он мотнул головой. Андриан впервые смотрел на человека, который не просто любил какие-то слишком узкие жанры, а просто не понимал музыку в целом, как явление.       — Это тоже странно? — Николай взглянул куда-то в сторону, где виднелась будто бесконечная стена многоквартирных домов.       — Определенно, — Крылов фыркнул. — Но, знаешь, просто будь странным. Если бы не твоя черта характера, кто знает? Кристер всё же военный, вдруг бы у него, эм, чеку сорвало?       — Он сильно напугался, — Скалистый притормозил у двери какого-то магазина, задумчиво уставившись на рекламный плакат со счастливой семьёй. — Я не знаю, как бы себя вёл, случись подобное с тобой. Или с Зоей и с Альбиной.       Андриан удивленно выпрямился: первее Зои и Альбины он поставил Крылова. Что за чудик расставляет так приоритеты?       — Николай? — он воровато огляделся, но вокруг люди слишком спешили по своим делам, чтобы слушать чужие разговоры. — Что… что ты чувствуешь ко мне?       Он молчал, всматриваясь так, будто те люди с плаката должны знать лучше него. Стерильно счастливые, без начала и конца, просто замкнутые в рекламном слогане, обещавшим больше не продукт, а ощущение этого пластикового счастья.       — Как и раньше, — Николай взглянул в его глаза. — Мне интересно. Я всё ещё не понимаю тебя. Не понимаю, почему меня так волнует всё, что ты делаешь. Сначала мне казалось — это из-за семьи, но это было ошибочно. Ты словно ярче выглядишь. Среди всех. Ещё думал, дело в матери. Ты похож на неё, внешне. Но не характером.       Глаза Скалистого прикрылись, но Крылов ясно видел тщательно сокрытую злость в них. Даже ярость. Что-то начало проясняться, но Андриан не рискнул давить и пытаться вскрыть это. Мама. Самый близкий человек, который, видимо, сделал то, что вырастило Николая именно Скалистым. А не каким-то Мякишиным.       Это их даже чем-то роднило.       — Мне пора, — Андриан подошёл ближе, чтобы прошептать. — Завтра у Зои соревнования. Ты придёшь?       — Конечно.       — Я… хотел бы, — Крылов коротко облизнул губу, понизив ещё голос: — поехать с тобой. Извиниться, как следует, знаешь, но…       — Мне это не нужно, — Николай смело огладил его щеку, хоть так же топорно.       От страха у Андрэ перестало биться сердце. Надпись «Горите в аду, педики» будто обрела голос. Ор толпы, готовой растерзать их за то, что просто не могли понять.       Но лишь тихо шлепнулась входная дверь магазина, прохладно взглянула продавщица из окна.       Беда милостиво обходила. Видимо, слишком коротко, слишком быстро, чтобы кто-то что-то понял и успел обозлиться до состояния зверей.       — Больше так не делай, — Крылов тяжело сглотнул, закрыв глаза. — Не на людях, пожалуйста.       Николай кивнул, Андрэ вновь был благодарен его холодному подходу и молчаливому пониманию.       — Завтра, — Крылов сквозь выдох улыбнулся, но улыбка вышла кривой и неестественной. — После отборочных пойдём куда-нибудь, отметим. Давай с нами.       — Альбина…       — Я её умаслю, не переживай.       Скалистый кивнул, указав на дверь магазина:       — Я зайду, — помедлив, добавил: — Тебя нужно проводить?       — Нет, — Андриан спрятал руки в карманы пальто. — Спасибо. Спасибо за всё, Громозека.       Тот кивнул, приняв как должное. Андриан, прежде чем подняться по ступеням ко входу метро, обернулся. Николай смотрел на него. На долю секунды Крылову показалось, что он улыбнулся. Но это было лишь преломление света с лампы магазина. Андриана зло толкнул какой-то ворчливый дед, ему пришлось отойти и отвлечься. Вновь обернувшись, Николая уже не обнаружил. Крылов помотал головой, шаг за шагом погружаясь глубже в свои раздумья.       Смутное беспокойство плотно обосновалось в сердце, выпуская паразитные щупальца глубже и глубже. Крылов лишь надеялся, что обойдётся малой кровью.       В конце концов, Николай всё может решить. Ведь так?