Антитеза семейных уз

      За окном небольшого кафе ярко светило солнце. Город купался в ярких солнечных лучах, фасады зданий преобразились, будто уставшая старая женщина, приодевшаяся на похороны нелюбимого супруга. Такая погода была не к лицу мрачному сосредоточению культуры и тяжелых философских дум. Андриан смотрел, как здание напротив будто резаком поделилось на мягко-рыжий и сумрачно-серый. На планерах в училище они много всего рисовали, особенно часто бывали в Таврическом парке, ловя и солнечные дни, но чаще всего убаюкивающую серость, сплетающуюся с многообразием цвета растений, создавая свою особую палитру, и тёмную гладь пруда, успокаивающую взор, как самый тёмный и насыщенный чай.       Крылов любил Питер любым. Празднично красивым и до депрессии разрушенным. Многогранным. Многие приезжие разочаровавшись в том, что открыточный лоск — лишь видимость и у города есть тысяча и один зуб на незваных гостей, — быстро разбивали розовые очки и все последующие года жизни в нём плевались ненавистью. А что до города: Петербург был просто живой. Не застывшая картинка поэзии золотого века — преисполненный пороков, но достойно уживающийся со своими демонами.       — Так, — Уля поставила перед ним ароматный кофе. — Сколько ты уже с Николаем живёшь?       Андриан не сразу вышел из своих поэтических рассуждений. Моргнул, обернулся: непривычно было видеть Ульяну гостьей питейных заведений. Без фартука и бейджика — будто голая. Сейчас сорвётся с места за подносом и закружится в хороводе работы. Но нет, она села со своей чашкой кофе и кусочком чизкейка. Сегодня она гостья: если захочет, — и погоняет местных официантов, и жалобу накатает, если что-то не понравится (естественно, такого не будет — солидарность!).       — Месяц, — Крылов удивился, как прозвучало это слово.       Месяц. Тридцать дней в одном доме с самым невозмутимым и спокойным человеком в мире. А ощущение — всего день.       — Ого! — девушка подковырнула ложечкой взбитые сливки из чашки. — У вас, смотрю, всё серьёзно.       — Э? — Андриан замер с поднятой кружкой. — Ничего такого! Мы просто, ну…       — У тебя нет проблем с жильём, — она коварно хмыкнула, уложив щеку на раскрытую ладонь. — С папочкой помирился. Так что веских причин жить у Николая у тебя нет, ведь так?       — Да, но…       — Прекрати, — Уля облизнула ложечку. — Что дурака валяешь? Влюбился. По глазам видно. Да и Николай явно к тебе неровно дышит.       — С ним сложно, — устало выдохнул Андриан, мазнув взглядом промелькнувшего велосипедиста. — Очень.       — Верю, — она понимающе покивала. — Но ты с ним нашёл общий язык.       Андриан хмыкнул: громко сказано! Скорее, общее молчание.       Николай много работал. Хотя казалось бы: продал свою долю в бизнесе Владимиру и живи спокойно на такую немаленькую сумму! Тем более, с продажей доли он снял с себя управленческие полномочия. Но Скалистому трудно было без работы, ему явно какой-то внутренний настрой не давал дома штаны просиживать. Руководящей должности ему никто с порога не предлагал, но Николай удивительно легко согласился на другую должность. Как правильно понял Крылов, он устроился работать бригадиром с возможностью подняться по карьерной лестнице. Андриан поражался в этом Николаю: всё же дивиденды и суммы, которые крутились до того, не шли в сравнение с нынешними реалиями. Хотя что Николаю нужно? Машину не водит, жизнь ведёт довольно аскетичную, основная статья его расходов — дочь.       В общем, пять дней в неделю Николай пропадал на стройке. Андриан старался тоже «не сидеть на шее», перебиваясь мелкими заказами. С Альбиной он так и не заговорил. Просто силы покидали тело, когда приходилось думать, как он вернётся в её квартирку и попытается сгладить возникшую ситуацию.       Никак. Андриан привязался к Николаю.       — Так, — девушка качнула мыском кроссовка. — Что, так как там у вас?       — Сложно, — буркнул Андриан, крутя пальцами шнурок капюшона толстовки. — Сама лицезрела. Ты не думай, что он по щелчку пальца резко в фею позитива и энергии рядом со мной превращается.       — Ага, быть феей — твоя фишка, — Ульяна весело фыркнула, убрав ногу от назидательного пинка. — Совсем-совсем без подвижек?       Андриан задумался: как описать то состояние, когда внешне ничего не происходит, но незаметно что-то, да делается? Николай потихоньку расширял спектр своих телесных проявлений нежности: мог во время просмотра телевизора коленку крыловскую помять, часто перед уходом Крылова на свои дела поправлял тому одежду, касаясь будто невзначай подбородка. Пробовал, но очень осторожно, будто Андриан мог сдетонировать. Хотя Андрэ сам ещё держался «гостем» в доме Скалистого. Сложно между ними было.       — Ну такие, — Крылов отпил кофе, мягко улыбнувшись своим мыслям. — Нам сложно. Он такой весь из себя айсберг, а я порой просто опасаюсь к нему прикоснуться.       — Ой, — Уля тяжело вздохнула. — Живи да радуйся, а такие проблемы сам себе создаёшь. Хотя ты прав, с Николаем и Владимиру трудно было, а он его друг.       — Друг ли? — ехидно протянул Андрэ, сощурившись. — Что за друг такой, что Николаю пришлось уйти?       Девушка неопределенно взмахнула рукой: мол, не её дело. Крылов бы Владимиру в лицо плюнул за такие заявления. Друг! Николай переживал, еле заметно, даже неуловимо для неопытного взгляда. Но вот Андриан явно чувствовал печаль, когда первое время Скалистый медленно вертел в руке уныло молчащий телефон.       — А, — Уля отломила кусочек чизкейка, задумчиво смотря на творожный разлом. — Как там Микаель? Не писал?       Крылов тяжко вздохнул, теперь его накрыло ощущение тоски.       — Пока нет, они, наверное, ещё в пути. Я буду скучать по нему.       — Будете списываться, — попыталась подбодрить подруга.       — Это не то, — разочарованно махнул рукой художник.       Когда Микаель пошёл на поправку, они встретились с Андрианом и Николаем на даче. Некогда бодрый и весёлый мужчина выглядел подавленным и запуганным, часто непроизвольно хватал мужа за ладонь. Больно было смотреть. Поэтому Андрэ даже был отчасти рад, когда Микаель объявил, что они закрыли бизнес и возвращаются домой. «В России нам не место, — сказал он, грустно рассматривая штрихи верхушек елей вдалеке. — Тебе тоже, солнышко. Мне… больнее всего за твою картину». Андриан лишь отмахивался, что ещё десяток нарисует. Копий, лишенных жизни и той особой энергетики, вложенной в импульсивный шлепок кисти по холсту. Но нарисует, руки опускать он не намерен.       Вибрация телефона заставила Улю и Андрэ вздрогнуть. Глянув вдруг на друга, весело хихикнули в унисон. Андриан взглянул на экран и расплылся в невольной улыбке:       — Привет, Громозека.       — Я зашёл в магазин, молоко кончилось. Хочешь что-нибудь?       В груди Крылова нагрелась печка, растопленная трогательностью и умилением.       — Будет здорово, если купишь плавленного сыра, — Андрэ молча пригрозил кулаком Ульяне, которая вовсю озорно гримасничала. — И, эм, может что-нибудь на вечер? Глянем твой любимый сериал, если, конечно, не устал.       — Хорошо.       Крылов хмыкнул, сбрасывая звонок. Ульяна смотрела на него, улыбаясь до морщинок в уголках глаз. Андриан накинул капюшон, затянув шнурки, чтобы она не увидела, как у него к дурацкой улыбке добавился предательский румянец.

***

      — Я дома! — крикнул Андриан, стягивая ботинок.       В коридор тут же выскочила Муха. Виляя всем своим маленьким тельцем и весело пыхтя, она тюкнулась носом тому в коленку, перебирая лапками. Крылов радостно потрепал её меж ушей, любовно воркуя: «Кто тут хорошая девочка? Ты хорошая девочка!» А та, будто понимая каждое слово, щурилась, вертелась, всем своим вербальным языком крича: «Да! Я! Я!» Андриан больше считал себя кошатником (старичок сиам Бонифаций у папы дома был его зверем), но сложно было не влюбиться в это четвероногое очарование.       — Привет.       Николай сидел на диване, но когда в гостиную зашёл Андрэ, тут же поднялся. Художник, взглянув на стол, не удержался от усмешки:       — Коль, ну мог бы пачкой чипсов отделаться.       Скалистый удивлённо взглянул на столешницу, будто не он причастен был к пиршеству на ней. Небольшой набор суши даже по меркам города считался довольно расточительным видом еды. Крылов уже смекнул, что у Николая была такая манера выражать заботу — пытаться закормить.       — Ты же любишь суши, — наконец выдал в своё оправдание он.       — Да, но ты их не ешь, — Андриан сощурился, пытаясь сдержать улыбку на губах.       — Я себе тоже взял.       Николай указал на совсем скромную порцию чего-то похожего на рис с мясом под кисло-сладким соусом. Единственное, что худо-бедно ел неискушенный экзотической кухней Скалистый. Порой Андрэ ловил себя на мысли, что Николай вообще мало думал сам о себе. Если вообще думал.       — Я с тобой, — Крылов хлопнул себя ладонью по плоскому прессу. — Скоро колобком перекатываться буду.       — Ты не толстеешь, — сказал как отрезал Николай.       Андриану осталось лишь в жесте поражения поднять руки и утопать в спальню переодеться в домашнее.       На экране в этот раз творилась совсем извращенная сценарная дикость. Серия начиналась с банального: дамочку убили в парке, вломив камнем прямо в лицо. Но чем дальше шёл сюжет — тем больше интересного. Убитая оказалась дьяволом во плоти, терроризировавшим всех и вся, особенно дочку.       — Вот же гадина, — буркнул Андриан, поджимая обнаженные ноги к груди.       Николай хмуро кивнул. Муха, лениво виляя хвостом, тоже посматривала на экран, но больше из солидарности. Андрэ так втянулся в просмотр, что не заметил, как тело Скалистого напряглось и взгляд слишком пристально упирался в лица актёров.       «Девочка на экране подавленно смотрела в стол допросной. Хмурая, но чуткая начальница отдела не торопила её, переглядываясь с женщиной-психологом. Серия подходила к концу: она — убийца. Но обстоятельства были невероятно странны, как будто бы неправдоподобны.       — Почему ты не заявила в органы опеки? — тихо поинтересовалась начальница, уложив руки на папку с фотографиями.       — Мне никто не верил, — девочка покорно приняла свою судьбу, не выражая абсолютно никаких чувств. — Следов нет. Для остальных мамочка — ангел. А я гадкая плесень.       Началась сцена флешбека, кадр был в сепии. Маленькая девочка отчаянно махала руками, разбрызгивая воду из ванной, пока родная мать погружала её глубже. Она рычала перекошенным от гнева лицом мерзкие вещи, крепко сжимая маленькую беззащитную шею…»       Скалистый прерывисто сглотнул, дёрнулся. Зажмурился, бледнея и теряя навык нормально дышать. В висках стучало, сердце гнало ненужный адреналин, заставляя нервы прилипнуть вязким комом к внутренностям. Руки и ноги свело от ледяной тяжести панической атаки.       В какой-то момент видеть дно ванной было уже не так страшно. Эмалевое, покрытое мерзкими тёмными потёками и ржавчиной, укутанное пузырями отчаянно рвущегося крика.       Маму тоже многие называли ангелом. Только стоило закрыться двери дома, и она карала его за любое прегрешение. Ей было всё равно, что ему — только три. Он любит смеяться, любит шуметь, громко плакать, когда больно.       «Заткнись-заткнись-заткнись», — шипела она свою молитву, давая схватить воздух, который вставал поперек горла.       — Коля?       Голос Андриана был таким далеким, будто шёл через толщу тяжелой водопроводной воды. Надо открыть глаза. Рот на замок, эмоции в крепкий сундук и никогда не выпускать. Тогда мама не заметит, тогда он сможет хоть чуть-чуть спокойно существовать.       — Коля!       Он смог открыть глаза, тщетно смаргивая воду. Она всегда плотно забивалась в нос и ещё долго колола горло. Главное — не срыгивать на пол: тогда за волосы, и щекой по влажному от сырости и покрытому мокрой пылью полу. Ещё хуже. Не больно, просто после этого сердце как будто не твоё и разум не твой. Чужое тело, брошенное на пороге ванной с тупым взглядом в ободранный бок ванной «на лапках».       — Коленька…       Наконец-то он видит лицо Андриана. Он совсем не похож на его маму. У неё глаза были голубые, как две льдинки, лишенные чего-то понятного, человеческого. Глаза Андриана полны тревоги, лучатся живым светом и сопереживанием. Он гладит его по щекам, а не бьет с размаху. Губы что-то нежно шепчут, совсем еле-еле изгибаясь в мягкости чувств. Губы матери были подобны бездне в Ад.       — Что же ты, — Андрэ обнимает его, крепко прижимая к своей тощей груди. — Поплачь ещё, Коль. Не держи в себе.       Николай не понимает, о чём он. Разве он умеет плакать?       — Натерпелся, бедный, — нежно шепчет Крылов.       Он всё понял, не нужно было иметь диплом, чтобы сложить «два и два» и понять, где того триггернуло. Жестокая мать в серии и слова Николая — всё сошлось. Скалистый в детстве стал жертвой домашнего насилия. Затем его отправили в детдом, где с ним никто не церемонился, и дети часто, как зверёныши, сбивались в стаи и подавляли более слабых соплеменников. Дедушка, который и не дедушка вовсе, Валерий Скалистый вряд ли мог и знал, как справляться с такими травмами. Да и хотел ли? Вояка, как ни крути. С войны люди всегда другие приходят. У папы был друг, десантник. Добрый дядька, но пил не в меру, порой мог обозлиться, сам не ведая на что. Поломанный, искалеченный. Тоже в «чувства» у мужчин не верил, часто делая абсурдные и опасные вещи, чтобы показать, что боль — это плод воображения. Так и умер: в собственной постели, сгорев заживо от непотушенного окурка.       Николай молчал, не шевелился, прижимаясь лицом к насмешливому нарисованному селезню. Крылов его не торопил, поглаживая кончиками пальцев отросшие жёсткие пряди.       — Я напугал тебя? — первое, что сказал Николай.       Андриан грустно засмеялся: совсем о себе не думал. Ни капельки.