Подсознание,
Я проснулся.
Хочу почувствовать в последний раз.
— Alan Walker, song «Alone».
She say, «Do you love me?» I tell her, «Only partly»
I only love my bed and my momma, I'm sorry
— Drake
Он вспоминал, как они читали Есенина, сидя вечером в пиццерии. Как заметался пожар голубой, как Юрий отрекался скандалить. Она была его личным облаком в штанах, его воздухом, о котором молил Рождественский. А на деле оказалась игривой кокеткой, которых проклинал Лермонтов, переворачиваясь в гробу.
Ту самую злосчастную историю она посмотрела. Это, конечно, вызвало бум статей о его личной жизни. Все было не важно, а стало еще бессмысленнее, когда всего спустя двое суток она опубликовала фотографию, где её рука сплетена с чьей-то клешней.
Мир рушился, было больно. Не так, чтоб думать о суициде. Но и не так легко, чтоб просыпаться с улыбкой. Все-таки она сделалась его привычкой, неким наркотиком. Он привык обмениваться сообщениями, вроде «
Доброе утро» или «
Какие планы на день?».
Искал легкий девичий взгляд в метро. Желал вновь зарыться тонким носом в её непослушные и жесткие волосы. Однако все разбилось. В одночасье. Невозвратимо. Неминуемо пришел конец. У любых отношений есть конец. Вас разлучит либо судьба и разные взгляды на жизнь, либо смерть. Долго встречаясь, мозг рано или поздно привыкает к дозам вырабатываемых гормонов. Поэтому любовь угасает, а вскоре и вовсе тухнет, оставляя за собою дым из обид и ссор.
Однако Плисецкий в силу своего возраста не мог это понять. Увольте, дорогой читатель. Об этом думал Виктор, читая кучу статей о работе мозга. Он знал, что уровень вашего тестостерона, дофамина или серотонина определяют ваш характер.
Плисецкому было больно. Но трусы не играют в хоккей. Посему, подавив чувства, ушел в тренировки с головою. Приходил домой к Виктору в первом часу ночи, а убегал на пробежку в пять. Седовласый старался не обращать на это внимание, всячески избегая встреч на кухне или на выходе из квартиры. Однако со временем, некогда злобное и живое лицо подростка, сделалось каким-то безэмоциональным куском белоснежного картона. Юноша крутил четверные, крутил чудесно, никто не спорит. Но бездушно. Виктор замечал это на тренировках. Ибо даже выезды Плисецкий делал механически и по привычке. Яков все это замечал. Дорожка шагов, которую подросток так любил, стала напоминать лагающего робота.
Однажды, смотря на усталого подростка за бортиком, Никифоров потягивал любимый энергетик. Иначе никак, уснет. Так вот, наш гордый, двухметровый ловелас вспоминал о том, как однажды в Японии познакомился с буддистом. Он не был обычным верующим, не представлял из себя типичного монаха в лохмотьях. Да, Ягами придерживался аскетичного образа жизни. Но разгуливал по клубам, радовался жизни и вообще был очень интересным собеседником и программистом.
В один из вечеров, потягивая отвар из сосновых елей, буддист поделился своим опытом. Двадцатилетний Ягами как-то провел двухнедельный курс молчания на Бали, где ему объяснили, что информация не имеет окраски. Вообще. Не важно, повысили ли вас на работе или сосед врезался в машину — для природы все едино, одинаково. Лишь человек и его химические процессы в голове окрашивают события в разные оттенки, будь то черным или белым. Посему стоит быть хладнокровным, держать голову трезвой.
И правда. Людей с детства учат контролировать свое тело. Свои действия. Вас ругают, если вы кидаетесь едою в столовой или хвалят, когда вы прыгаете тулуп. Виктор пережил и то, и другое. Однако только вдумайтесь: никто не учит контролировать детей мысли, эмоции. Никто. Ни одного чёртового часа министерство образования не выделило для психологической работы с детьми. А зря, очень многие люди, подверженные стрессу, агрессии или влюбленности, становятся менее продуктивными.
Никифоров сделал еще глоток шипучей воды, прикрыв глаза. Он давно толком ничего не чувствовал. И вряд ли уже, если честно, почувствует. Но вот Плисецкий еще юн. Ходящий кожаный мешок с гормонами и неудовлетворенным сексуальным началом. Печально.
Что поделать, у парня первые серьезные отношения были. И девушка, казалось, после их киношного расставания, сразу же, без следа растворилась в новых ощущениях с этим… как его.
долбаебом, в общем, Виктор уже забыл, кем разлучник там был. Во всяком случае, девушка, словно назло, очевидно, выкладывала множество фотографий конфетно-блевотного периода. А Юрий, наверное, не понимает. Пыльным мешком ударенный кот, ходит и в тумбочку носом тычет, закрыв зеленые круглые глазки.
И Юрий привык открывать её сети. Даже зная, что там нет обновлений. Смотрел, кто оценил очередную фотографию из кафе или танцевального зала, переходил на страницы её друзей. Сталкинг стал неотъемлемым элементом завтрака, обеда и поездки в общественном транспорте. Блондин всегда боялся случайно поставить лайк и раскрыть себя, хотя и писал ей с периодичностью, приблизительно, в дня три.
— Не спишь? — Виктор приоткрыл белую дверь, ведущую в комнату для гостей.
Мужчина дивился: как можно было устроить из минималистичного дизайна помойку. Даже света, который проникал в комнату от фонаря на улице, хватало, чтоб возмутиться. Всюду на полу раскинуты бесформенные толстовки, учебники. Даже подушки, ибо фигурист спал всегда без них, давая восстановиться хотя бы ночью своей сутулой спине.
— Нет, — Плисецкий действительно не спал. И это не ограничивается только сегодняшней ночью. Впрочем, Виктору об этом знать не обязательно.
— Слушай, Юр, — подстреленный хищник оторвал взгляд от телефона, ища взглядом лицо Виктора, торчащее из щели, — поехали развеемся?
— Чё? — нахмурился парень. Его искаженное выражение освещал экран сотового.
— Знаю, что у нас с тобой было недопонимание. Но я вижу, что тебе не очень сейчас. Так что собирайся, а? — весело закончил Виктор.
Когда глаза животного привыкли, он заметил, что серебряные волосы слишком аккуратно прилизаны. Одежда была, очевидно тщательно выглажена. Черная рубашка, элегантные темные джинсы. Бляшка ремня сверкала даже во тьме. Сама идеальность. Греческая, мать его, статуя.
— И куда? — неуверенность оглушила Виктора, было странно видеть Юрия таким.
— Алан, — Никифоров был все еще поражен проигравшем духом феи, — Волкер приехал. А организатор мой друг, так что…
— Там же с восемнадцати? Так что езжай один, — Плисецкий снова уставился в телефон.
— Говорю же, вставай и поехали, — настаивал Виктор, стоя на одной ноге, а стопу другой упер в колено.
— Ты же не отвалишь? — Юрий резко кинул телефон на соседний край голубой кровати. Никифоров в ответ кивнул и скрылся за дверью.
Словом, Юрий был не привередлив к музыке и ел все, что давали. Посему сообщение о какой-то тусовке, где играть будет только электронная танцевальная музыка, его не опечалило. К тому же этого чувака, сто процентов, играли на радио раз по десять в сутки. А уж радио Юрий слушал, потому что места на телефоне никогда не хватало.
А вот Виктора мысль о том, что люди могут творить музыку, не имея специализированного образования, дорогих инструментов и скучных учителей, едва ли вызывала пятикратный оргазм. Это действительно будущее, когда ты можешь стать знаменитым, написав один трек на стареньком ноутбуке и проснуться знаменитым.
— Это не танцпол? Отстойно же, — хмыкнул Юрий, оказавшись на втором этаже для богатеньких детей депутатов, ярых фанатов и просто зрелых людей, любящих этого исполнителя.
— Боюсь, если тебя узнают, то разорвут на сувениры, — хмыкнул Виктор, садясь на кожаный диван, где всюду прожжены дырки от сигарет.
— Не знаю, на рок-концертах даже не смотрели, — Юрий, обвивая рукою холодные черные перила, смотрел на танцующих и снимающих всё на видио людей, — особенно когда слэмились.*
Никифоров оглядывался по сторонам, ища знакомых. Однако потом его взгляд остановился на тощей фигуре парня, голова которого была укрыта черным капюшоном. Юрию явно было не всё равно на ту даму, на причину его ночных посиделок на кухне и стрессов. Виктор, поблескивая голубым пламенем глаз, вспомнил о своей любви. Однажды он влюбился лет в четырнадцать или тринадцать. Уж не упомнит. Забавно, что это была одноклассница. Именно тогда он прогуливал тренировки, чтоб ходить в школу чаще, чем раз в неделю. Любил долго и самоотверженно, однако, очевидный исход, та девушка оказалась очередной пустышкой и глупой кокеткой.
— Не понимаю смысла ВИП-зон. Сидишь, когда снизу все тусуются и получают удовольствие от жизни. Это как если бы на вписке попросили посидеть на кухне и включить телевизор, — Юрий рухнул на диванчик напротив, где было много подушек.
Подросток, который был пару раз в клубах по знакомству, заметил тоже: прожжены везде злосчастные дырки. Значит, здесь курят. Да и в тех клубах, где приходилось быть парню, красовались эти сингулярности. Они неприятно цеплялись за одежду, царапали. К тому же явное пренебрежение техники пожарной безопасности. Из-за одного курящего придурка могли пострадать люди, ибо на систему пожаротушения полагаться не стоило.
Юрий сидел, повернув голову к артисту. Разливалась музыка, обволакивая собою каждый предмет и заполняя душу каждого гостя. Хотелось уже спать, дорога вымотала. Впрочем, терпимо. Подпер рукою свою мордочку с кошачьими усами, закинул одну ногу на диван. Глядел на танцующих словно ребенок, которого любящие родители посадили под домашний арест, и он может только взирать через окно на веселящихся друзей с детской площадки. Плисецкого на такие аресты сажали. Только не внимательные родители, а пьяные идиоты, которые его полюбили, лишь когда юноша обзавелся деньгами.
Он ненавидел сейчас их. Свою бухающую мать, которая, воспользовавшись остатками его сыновьей любови, отжала отличную съемную квартиру на Тверской. Ей сейчас меньше сорока, а выглядит так и имеет столько болячек, что Юрию даже стыдно думать об этом. Отец его не лучше. И девушка. Чертова Марго. Где ты сейчас? Спасала от этого мракобесия, дав уткнуться ему в выпирающие ключицы. Провести мальчишеской рукой под футболкой.
— Слушай, я нашел Илью. Пойду-ка я, ты не против? Мы посидим с хоккеистами в его бухгалтерии, — спросил Виктор, нависнув над столом так, чтоб Юрий его услышал.
— Ступай, мне похуй, — буркнул Юрий, поняв, что остается теперь совсем один.
В своей степени унизительно себя чувствовать за столиком, отделенным от нормальных людей парой ширм и высотою в метров пять. Хотелось тоже танцевать и забыться, как забыла Марго. Но, когда ледяная свежесть Никифорова скрылась, он продолжил нагружать себя печальными мыслями.
Юрий вспомнил, как однажды Марго ударилась головою и он ходил, словно нянечка, спрашивая о самочувствии. Хмыкнул и взглянул на кеды. Юрий умел давать почувствовать девушкам, что они особенные. Со всеми держался хамовато, агрессивно. Ругался матом, давая интервью на телевидении. Не зря же за ним тянется слава гопника.
Но с Марго он был обходительным, чутким. Мягким, словно пластеин. Засыпал, обвивая руками её тонкий стан, словно панда. Пока её родители не возвращались с работы и не выпроваживали настойчивого поклонника. Заключая, можно сказать, что он вел с ней себя по-особенному тепло, растворяясь от одного лишь взгляда балерины.
И Яков поддерживал роман, и Лилия. Марго приходила на тренировки. Сидя на лавке с вечно прямой спиной, девушка внимательно следила за ходом дел своего избранника. И ругала, когда что-то шло не так. Подсказывала, иногда, парочку раз, хвалила, чмокала в щеку. Где-где, а в работе она была жесткой и придирчивой. Старики едва ли не умилялись этой паре, главное, чтоб тренировкам не мешали отношения. Ромео и Джульетта. Но, к сожалению, в этой комедии подох только Юрий. А зря, роль Джульетты ему так шла!
Чертов Виктор.
Седовлосая мразота. Оставил его, как мать оставила, как Марго. И ради кого? Жирной свиньи, которая проиграла даже после усердных тренировок?
Убожественная комедия жизни Юрия Плисецкого.
Данте Алигьери, исправь, пожалуйста, свое тупое название.
Плисецкому надоело сидеть тут одному, он поднялся, размял затекшую от странной позы спину и последовал к лестнице. Какая разница, где копаться в себе? Дома или на тусовке? Все равно рядом никого.
Юноша с кем себя только не сравнивал, спускаясь и пытаясь не упасть. На ум, конечно, сразу попал итальянский поэт. Далеко ходить не пришлось. В этой «Божественной комедии» Юрий был Данте, а Марго Беатриче. Проходили годы, а Биче Портинаре из маленькой девочки превратилась в очаровательное создание, избалованное родителями, чуть насмешливое и дерзкое. Данте вовсе не стремился искать с возлюбленной новых встреч, а о ее жизни он случайно узнавал от знакомых. Ничего не напоминает?
Только в силу юношеского максимализма дни тянулись как года. Дальше, если вам неизвестно, дорогой читатель,
сучка Беатриче вышла за какого-то богатого олуха и умерла в двадцать пять. Правда, Данте места себе не находил и ушел в политику, наверное, обезумев.
Оказавшись у барной стойки, он сел на высокий стул и долго смотрел, как студент профессионально смешивает какую-то жидкость в железной таре. Поджог горящий абсент, а потом разлил, удивляя публику, на стеклянные бокалы. Все охали, снимая. Те, которому был не интересен заморский дудочник.
Парень сложил руки, обречено положив на них голову. Взгляд теперь его был направлен в зеркальный шкаф, где хранилась выпивка. Бутылки сотрясались от басов. Но он смотрел на свое грустное отражение. Синяки, запутанные волосы. И одежда, которую он не снимал третий день. Потому что лень.
— Чего грустите? — спросила девушка, обслуживая клиента подле Юрия.
— Я не грущу, — отнекивался, переведя взгляд на её пышную фигуру.
— Да ладно вам, при стажировке мне объясняли, что нужно ещё и психологом быть, — хохотнула она, обнажая желтые зубки, — так что рассказывайте.
— Я не буду ничего заказывать, я не клиент, — продолжал парень, дивясь
и давясь её жизнерадостности.
— А я сама налью, — она юркнула под стойку, достав стакан. Юрий завороженно смотрел, как из дозатора течет прозрачная жидкость в рюмку. Как её рука, словно созданная для этого, аккуратно переворачивает бутылку с ставит обратно.
— Я вас узнала. Моя сестрёнка ходит на фигурное катание, — она сложила пухлые руки подобно Юрию. Если собеседник копирует ваши движения, значит, вы ему импонируете.
— А, тогда понятно, — Юрий опрокинул рюмку себе в рот, громко опустив её обратно, — я уж испугался, что ко мне бескорыстно испытывают любовь.
Они оба прыснули от смеха, расслабившись. Девушку позвал напарник, но барменша махнула рукой, отвязавшись.
— А что это? — подросток сморщился, кивая на рюмку. Он, зная печальный жизненный опыт родителей, побоялся стать алкоголиком.
— Водка, — сказала, подлив. Ну, от одного вечера точно ничего не сделается. В противном случае Яков не даст упасть в социальную яму, уж слишком любит.
И тут Юрия разразило. Он разговаривал с девушкой о её учебе в институте на нелюбимую профессию. О сестре, о Марго. Обо всем. Юрий спрашивал, почему она так спокойно с ним ведет. Но в это место часто заходят знаменитости и покруче феи, посему со временем привыкла. На пухлую, жизнелюбивую девушку редко смотрели, как на дерьмо. Успешные люди знают, что пробиться из терний к звездам может каждый, поэтому уважительны ко всем. Лишь случайно разбогатевшие неудачники ведут себя, как законченные хамы.
Когда девушка уже не могла отлынивать от работы, ибо приток клиентуры сделался слишком великим, она поставила бутыль водки перед подростком и распрощалась, пожелав удачи. Плисецкий не стал возражать, забрав бутылку и найдя лестницу. Вскоре он оказался на втором этаже. Ему стало ясно, что все в бар пошли: треки стали играть прям для влюбленных. Прям по больному.
Порядком захмелев, он не испытывал проблем с координацией. У фигуристов нет проблем с равновесием. Он иногда думал, что если прыгнет с девятого этажа, то приземлиться, как кошка. Не факт, конечно, что живая. И речь не заплеталась, да и вообще, не скажешь, что это подросток с сорокоградусной отравой.
Став пьяным, Юрий уже не стеснялся сравнивать себя с Маяковским. У него тоже была Лиличка. Тоже ведь балерина. Совпадение? Он так не думал. А может он реинкарнация футуриста? Забавно пьяные мысли играют.
— Любовь моя на тебе, как там ты писал? — глаза подростка расширились то ли от водки, то ли от воспоминаний о Марго, — Висит на тебе тяжкой гирей, куда не бежала б ты… Жалко тебя, поцан. К успеху шел.
Он снова открыл её инстаграм, посмотрел кучу стори. На одной из них Марго, кокетливо скрытую волосами, фотографирует её нынешний возлюбленный, держа другою рукой записку «
Счастье рядом». Прочитав это со второго раза, Юрий кинул взгляд на Алана Волкера.
А ты ж прав, гаденыш. И быстро сфотографировал то, что творилось снизу, приписав в редакторе аналогичную надпись. Теперь это увидят десятки тысяч людей, в том числе и она.
Затем, открыв мессенджер, он нашел диалог с ней:
«Я ни на что не намекаю, но будь у меня бар, то налил бы тебе ананасовую воду».**
— Что это такое? — Виктор, на лице которого сияла минуту назад улыбка, сейчас застыл между ширмами с китайскими рисунками. Организатор, стоявший сзади, нахмурился.
— Скажи, кто это сделал. Завтра же уволю, — заявил начальник, проталкивая Виктора. Юра знал, что они одноклассники и просто хорошие друзья. Оба сейчас были красивы, с прямой спиной. Одинаковые с лица.
— Знаете что, оба меня тут бросили, — Плисецкий сделал глоток водки, понимая, что её вот-вот могут отобрать, — и мне веселиться запрещаете? Только попробуй кого-нибудь уволь, Илья. Я всю улицу куплю, на которой располагается здешний притон.
— Понятно все, домой езжайте. Уже четвертый час, — хмыкнул черноволосый, махнул Виктору и скрылся.
Виктор действительно чувствовал себя отцом-неудачником, когда, едва ли не отвешивая подзатыльников, сопроводил парня до лифта. Когда открыл дверь, позволяя этому коту под валерьянкой пройти внутрь. Когда, сняв пальто, наступила тишина.
Они оба знали, что так или иначе, Плисецкий в угрозе риска. Ему, как никому другому, просто опасно даже дышать над алкоголем. Один неверный шаг — зависимость. Похоже, печальный опыт родителей для него не важен.
— И зачем? — Никифоров юркнул в свою комнату, включив там яркий свет. За окном был непроглядный мрак, скоро людям ехать на работу, учебу и жить. Но Юрий самовольно выбился из этого графика, — Что Якову сказать сегодня?
Плисецкий, посмотрев в зеркало, уже менее уверенно и более шатко прошел за Виктором:
— Скажи, что я заболел. Послезавтра приду.
Никифоров ослабил хватку рубашки, расстегнув пару пуговиц. Встал, взирая на то, как за окном уже тушат оранжево-желтые фонари. Достоевский так не любил этот цвет. С ним у писателя ассоциировалось безумие. Желтый билет для проститутки, желтый дом для психически больных. И сейчас Виктор смотрел на этот желтый, вспоминая уроки литературы. Может, Достоевский был прав? Ах, как же Виктор не любил его книги.
— Если я причастен к твоему сегодняшнему состоянию, — Виктор чувствовал, как взгляд поражает его спину и сунул руку в шелковые карманы брюк, — то прости. Уезд в Японию был забавной ошибкой.
— Да я по другому поводу, — Юрий прошел в середину комнаты, обогнув кровать. В пьяной пшеничной голове пульсировала мысль, — Марго.
— Через неделю забудешь, — сказал Виктор, словно глядя в воду.
— Поставь мне еще засосы, те прошли. Завтра фоткаться идем с Отабеком, мне нужен вид, словно я имею страстную любовницу, — будучи пьяным чувства у некоторых людей притупляются. Посему Юрий не чувствовал ни стыда, ни неловкости.
— Опять ты за своё, — развернулся Виктор.
— Блядь, в последний раз, отвечаю, Виктор-Хуиктор, — Юрий приблизился, поднимая подбородок.
Никифоров закатил глаза, понимая, что пьяные, словно избалованные дети, от своего не отступятся. Еще он был в тайне благодарен Плисецкому, что не приходится держать его за волосы в туалете, не приходится поить активированным углем. Его организм словно создан для того, чтоб быть зависимым от злого зелья. Он никак не реагировал на выпитую часть бутылки.
Виктор, не заботясь о положении рук, притянул Плисецкого, как обычно делал это с Ксенией, за талию, а после впился губами в тонкую кожу, под которой быстро струилась по венам кровь. Юрий едва зажмурился, смотря в окно. Дурацкие волосы Никифорова лезли едва ли не в рот, от них мерзко пахло каким-то лаком.
Мужчина, казалось, распробовал этот вид утех. Засосы стали ему нравится, поэтому он не охотно спешил отрываться от Юрия. Но после очередного укуса парень зашипел, это резко привело в себя. И, оторвавшись, он увидел эти зеленые, хмельные глаза. Почувствовал неровное дыхание. Полуоткрытые губы. Резко отстранив руку, он не спешил отходить.
— Поцелуй меня, — сказал Юрий сухими устами.
На Виктора обрушилось отвращение. Невиданное доныне. Он встал, раскрыв глаза и окаменев. Зря, надо было убежать, прыгнуть в окно, где уже заиграли лучи рассвета, отвергнуть. Спросить что-то, послать. Хоть что-то.
Воспользовавшись замешательством или просто расценив его, как согласие, Юрий выпрямился в спине и окунулся в холодные воды. Он почувствовал, что желанные губы не отвечают. Вообще. Никифоров словно окаменел от вида Горгоны. Да и волосы Плисецкого напоминали змей. Виктор даже глаз не закрывал в шоковом состоянии. Ему казалось, забавно, что его целует сын. Или брат. С Кацуки никогда такого не было.
Тем временем, окончательна опьянев, Юра ничего не понимал, либо игнорировал. Покусывал, проводил по ранам языком, словно кот. Вдыхал аромат свежести, чувствовал холод снега.
— Все, больше не могу. Уходи, — сказал Витя, грубо оттолкнув руками в грудь ошарашенного парня.
— Блядь, ты заразил меня этой голубой хуйней, — вскрикнул Юрий, явно имея ввиду не глаза мужчины. И опрометью, насколько это позволяет пьяная походка, выбежал из комнаты, хлопнув дверью. От этих пьяниц одни проблемы.
Уже у себя в комнате Юрий рухнул в кровать, замечая, как квартира наполняется серо-синим цветом. Погода сегодня обещает быть дождливой, Юра точно не выйдет до завтрашнего утра из квартиры.
Он взял телефон из заднего кармана черных обтягивающих джинс. Открыл диалог с Марго. А затем, увидев, что сообщение остается непрочитанным, как и десяток предыдущих, решился окончательно распрощаться:
«B y e. U a r e n o t m y l e v e l».
Все. Всё в прошлом. Хватит. Он сходит с ума, теряет крышу.
