Оттепель

Хосока затягивает. Слишком быстро. У него теперь один ориентир каждый день — Пак Чимин. Просто целоваться с ним по подъездам, словно школьники, сбежавшие с уроков. Стирать губы в кровь, чтобы только обнажённое мясо оставалось и неестественная кукольная краснота, трещинки, из которых юшит кровь, если и правда очень долго целовать, без остановки. А если на ветру — то потом больно целоваться, потому что губы потрескавшиеся, но это не имеет значения, потому что затягивает. Держать Чимина за руку до белых следов, царапая внутреннюю часть ладони, чтобы больно-больно, а в ответ не получать никакого сопротивления. Просто сойти с ума в человеке. Только лишь истерично ловить отблески такого же безумия в чиминовых глазах. И если надо — силой выдирать имя Мин Юнги из его тела. И смотреть в глаза лучшему другу уже не стыдно, потому что неважно. И игнорировать звонки уже не глупо, потому что всё равно. Есть только Пак Чимин и всё, что с ним связано. А Мин Юнги с ним не связан. Работа, друзья — всё мелко и незначительно. И если можно — отправьте его в психушку, потому что у Хосока отказывают тормоза. Хосока затягивает. Быстрее, чем может показаться на первый взгляд. Юнги озадачено наблюдает за радостным Хосоком, светящимся в темноте бенгальским огнём. Все в офисе судачат — «Влюбился». А Чон не отрицает. У него челюсти сводит от не покидающей лицо улыбки. Хосока затягивает невероятно быстро. Чимин разрешает смотреть на себя с желанием съесть, он нарочно его вызывает. Чимин разрешает себя провожать домой, страстно целуясь у подъезда, а потом на лестничной клетке, а потом у самой двери. Сам жмётся ближе, сам ищет пожирающего взгляда. Он желает быть съеденным. На самом деле боится, но всё равно хочет. На него ещё никогда так не смотрели, его ещё никто так сильно не хотел. Перед такими чувствами у Чимина нет ни одного шанса уцелеть. У Хосока последние две недели (после согласия Чимина быть с ним) всё видится сквозь розовую дымку с пресловутыми цветочками, в замедленной съёмке, где кадрами крупным планом Чимин. У них всё как-то слишком идеально: свидания, горячий чай в кафе на нейтральной территории, прогулки до позднего вечера и тотальное нежелание расставаться на ночь. Бесконечная ночь на расстоянии, но с телефонной трубкой у уха, чтобы слышать мерное сопение друг друга. А потом долгожданное утро, снова свидания, град поцелуев, влюблённость, порочная чистота, губительная невинность, несдержанность. Хосока затягивает. В чёрную дыру по имени Пак Чимин. В его вечно холодные руки, маленькие пальцы. В его пшеничный цвет волос, что когда-то был огненно-рыжим. В его глаза, каждое движение, даже самое незначительное. Из головы исчезает весь хлам, заполняясь только моментами с Чимином. Когда без умолку они могут спорить и почти ругаться несколько часов, а потом ещё столько же целоваться. Или когда молчат целый день, умиротворённо держась за руки, ровно до чиминовой фразы «Хорошо поговорили. Чаще бы так». И вот так вот, в один момент, Хосок слишком ожидаемо словил себя на мысли, что просто не может жить без этого человека. Хосок знает, что не сможет скрывать Чимина от друзей вечность. Правда раскроется, со дня на день, вот-вот, она уже ступает по пятам и ночью стучится в закрытые двери. Но это пока, скоро она подберёт нужный ключ и войдёт без стука, когда никто не ждёт, но все есть дома. Хосоку не страшно, ведь он давно бросил вызов судьбе, ещё с тех самых пор, как первый раз позволил себе взглянуть на прекрасного незнакомца в глубине переполненного вагона метро. Он уже победил. Этих мгновений с Чимином более чем достаточно. Неважно, что будет дальше, неважно, что будет после. Есть только здесь и сейчас, рядом с Чимином — его оттепелью.

▼▼▼

На светлом паркете два полупустых бокала вина, в ворсистом ковре — крошки от пиццы, в тарелке на маленьком столике — сухие бортики. Чимин пьяно смеётся на хосоковы глупые рассказы, а фильм, что идёт на фоне (и что оба долго и тщательно выбирали для совместного просмотра) уже совсем не интересует. Хосок рассказывает что-то из воспоминаний со школы, с университета, что-то, что запомнилось больше всего, забавное и бессмысленное. Чиминовы ноги мило дрыгаются на хосоковых коленях, когда Чимин заливисто смеётся, задирая голову вверх и оголяя прекрасную линию шеи. — Ахаха, не знал, что ты был тем ещё хулиганом. С виду паинька, — улыбается Чимин, смахивая с лица слёзы, что навернулись от смеха. Всегда бы так. — Я и не такое вытворял, — подхватывает Хосок, ехидно прищуривая глаза. И в подтверждение начинает мелко щипать чиминовы ноги через модные дырки на его штанах. — Ай, хён, больно! — заливается смехом младший и отмахивается ногами. Их игра, где Чимин пытается увернуться от вездесущих щипательных рук Хосока, длится несколько долгих минут, а потом так же резко прерывается, когда младший пихает Чона в грудь, да так и застывает. Он ступнёй чувствует сверхзвуковое биение сердца Хосока, которое греет изнутри. Хосока затягивает в глубину. Он словно в трансе прижимает ногу Чимина ближе, буквально заставляя того съехать с подлокотника. Чон ведёт его ногой выше, к бьющейся в экстазе жилке на шее, а потом переходит на горячую щеку. Они не отрывают затуманенных взглядов друг от друга, в которых ясно читается «хочу». Хосок целует пятку младшего, обдавая горячим дыханием, проходится короткими поцелуями по изгибу и сухо целует каждый пальчик. У Чимина, кажется, уже минуту отсутствует дыхание, а чёрные зрачки заполняют радужку до краёв. — Хён, — громкий вздох, и у Хосока будто включаются мозги. Ещё рано… пока ещё не поздно остановиться. Но разве это возможно, когда Чимин мягко выдирает ногу из некрепкого захвата и на четвереньках подползает к нему, садясь на колени? Ни единого шанса освободиться. Хосок и не пробует. Чимин поднимает голову Хосока и впивается в губы, что только этого и ждали, полностью перенимая инициативу. Мокрые и жадные поцелуи, руки, что теряются на телах друг друга, изучая и запоминая. Кончики пальцев немеют, а тело превращается в одну сплошную эрогенную зону. Хосок пробирается руками под рубашку младшего, оглаживает подтянутое тело, царапаясь, чувствуя как сокращаются мышцы под напором его рук. Он кусает мягкую нежную кожу на шее, а потом яростно зализывает, кусая снова. Чимин громко дышит и прижимается ближе, чтобы не отклеиться уже никогда. Он больно оттягивает волосы Хосока и снова целует, не позволяя отдышаться. Безумие укрывает их своим колючим одеялом, скрывая от посторонних. — Ты такой невозможный, Чимин, — сбито шепчет Хосок, продолжая истязать шею Чимина, а тот лишь закусывает губу, чтобы громко не застонать. Хосок дрожащими от возбуждения руками пытается расстегнуть чиминову рубашку, но встречает сопротивление. — Давай в рубашке, — тихо предлагает Чимин и, кажется, смущается. — Не хочешь, чтобы я увидел метку? — сглатывает Хосок, неуверенно гладя рукой по его щеке. — Да, тебе будет неприятно. Хосок обнимает Чимина крепко-крепко, до хруста костей, потому что Чимин, оказывается, невинный такой, птенчик маленький. Он подхватывает Чимина под ягодицы и несёт в спальню, небрежно кидая на мягкую кровать и нависая сверху. — Мне всё в тебе приятно, Чимин. Я люблю тебя, — и совсем неважно, Мин Юнги там или кто-нибудь другой. Важен только Чимин. То, что он с Хосоком. — Я тоже люблю тебя, хён, — шепчет Чимин и медленно расстёгивает пуговки на своей рубашке. Хосок проходится руками по еле проступающему прессу, оглаживает рёбра, натыкаясь на аккуратное имя на правом боку «Мин Юнги». Чон усмехается — всё самое страшное и безвозвратное вот-вот произойдёт, а он так счастлив сейчас, в этом мгновении, что готов понести любые наказания после. Хосок целует имя на бархатной коже несколько раз, а потом вгрызается зубами до выступающей крови. — Больно, хён! — морщится младший, пытаясь оттолкнуть его. — Прости, прости, Чимин-и, — словно в бреду шепчет Хосок и целует нежно-нежно, смешивая кровь со слюной. Чимина хочется нежно, а получается по-больному нездорово. Хосок обводит языком напряжённые соски Чимина, заставляя того выгибаться от каждого действия. Он проходится языком по каждому открытому участку кожи, успевая шептать всякие милые глупости, пока младший старается сдерживать свой рвущийся наружу голос. Стоны только лишь копошатся в клетке в груди, а Чимин не выпускает. Младший тянется руками и буквально сдирает футболку с влажного тела Чона, тянет на себя, кожа к коже, до сумасшедших мурашек. Хосок протискивает руку в чиминовы джинсы, где уже влажно и очень горячо. Он оглаживает возбуждённую плоть и целует Чимина, не давая вдохнуть. Голова кругом, дрожь во всём теле, и безумно хочется ещё. Чимин всё же освобождает своих птиц из клетки, заходясь высокими стонами. Хосоку хочется слышать больше, хочется свести Чимина с ума, довести до грани, на которой сейчас находится сам Хосок. Он выпутывает Чимина из узких джинсов и сразу целует влажную головку, проходится шершавым языком по всей длине и обхватывает губами, стараясь двигаться как можно ритмичней. Получается громко и хаотично, но Чимин выгибается и стонет громче, впутывая руки в хосоковы волосы и сжимая их. Во рту мокро и горячо, плоть Чимина пульсирует и обжигает внутренние стенки щёк, а Хосок старается брать глубже, помогая рукой. — Хён, я… ах… уже, — Чимин выгибается, перед глазами уже цветастое месиво из глитера. Хосок отстраняется, поднимается на уровень губ Чимина — ровно столько ему нужно, чтобы полностью сойти с ума. Он впивается страстным поцелуем в чиминовы уста, глотая его стон, доводя рукой до безумия. Тело Чимина напрягается, заходясь электрическими разрядами, и Хосок чувствует горячую вязкость на своей руке. Самого уже трясёт, и только от взгляда на Чимина Хосок готов позорно кончить. И, на самом деле, ему хочется сделать с Чимином ещё очень много всего, но тот сейчас такой раскрасневшийся, со спутанными светлыми волосами, спокойный и умиротворённый. Смотрит преданно, ластится и почти мурлычет. И Хосок уже забивает на себя и порывается укрыть Чимина одеялом, но тот опережает. Перекатывается на Хосока, седлая бёдра, и напористо целует уже онемевшими красными губами, мигом возвращая безумие двойной дозой внутривенно. Чимин оставляет ровный ряд сладких поцелуев от подбородка до пупка, руками расстёгивая слабо поддающийся ремень. Он трётся щекой о возбуждение Хосока через ткань плотных джинсов, смотря лукаво-ласково, задевающе-нежно. А Чон уже молится/матерится сквозь зубы, потому что это слишком нереально, чтобы быть правдой. Чимин снова поднимается к пупку, засовывая в него язык, целуя и прикрывая глаза, а потом вдруг выпрямляется, тянется к прикроватной тумбочке и кидает Хосоку тюбик увлажняющего крема для рук. — Хён, давай сделаем это, — шёпот опаляет ушную раковину. — Давай дойдём до конца сегодня. У Хосока солнце накаляющееся внизу живота, ужаленный этим солнцем Чимин на бёдрах, и ускользающее сегодня. Для Хосока нет «завтра». Есть только сегодня с Пак Чимином. — Будет больно, — предупреждает Хосок, выдавливая холодный крем и растирая его между пальцами. — Я готов, — уверенно говорит Чимин, и в этой фразе звучит «Я доверяю тебе», «Я последую за тобой», «Я люблю тебя». И это всё так взаимно. Хосок растягивает его очень долго, сцеловывая хрипы и первые болезненные стоны. Каждым поцелуем показывает, как сильно он Чимина обожает. Входит медленно, разрешая царапать свою спину. Двигается осторожно, чтобы по минимуму боли, чтобы только нежность, защита, забота. Хосока затягивает. В такого беззащитного преданного Чимина. В Чимина, который просит «быстрее» и Хосок покорно подчиняется. В Чимина, который просит «глубже» и Хосок не смеет ослушаться. В Чимина, у которого каждый стон автоматически трансформируется в «Хосок, люблю тебя» — и на это невозможно не ответить «Я тоже». Хосока затягивает в Чимина раз и навсегда. Нежность поглощается страстью, страсть съедается безумием. Они не жалеют друг друга, не оставляют живых мест — ко всему нужно прикоснуться, всё нужно попробовать на вкус, и не раз. Доходя до разрядки начинать всё сначала. Любить так, как ещё никто никогда не любил, так, будто бы это их последний раз. Срывать голосовые связки, смешивать слёзы с потом, а шёпот с криком. Эта ночь кажется бесконечной, только для двоих. Солнце внутри Хосока взрывается, а Чимин не боится умереть от радиации. И солнце уже нагло продирается сквозь шторы, а они всё ещё не могут ни на секунду остаться без прикосновений друг друга. Чимин двигается быстро из последних сил, насаживаясь как можно глубже, и мажет поцелуями по хосоковой груди. Хосок придерживает его за бёдра, где уже остались синие вмятины, и двигается в такт, доводя Чимина до яркого оргазма, изливаясь внутрь. — Хён, я больше не могу, — хнычет Чимин, перекатываясь на липкую скомканную простынь. — Ты тоже самое говорил два предыдущих раза, — улыбается Хосок, стараясь привести своё дыхание в норму. Чимин придвигается ближе, перекидывая руку на грудь Хосока и прикрывая глаза, сладко зевая. — На этот раз точно всё. — Как скажешь, милый, — Хосок целует младшего в копну мокрых взлохмаченных волос и тоже закрывает глаза, проваливаясь в сон с совершенно безумной улыбкой. Хосока затянуло на самое дно.

▼▼▼

Проспать работу не кажется преступлением, а воровать поцелуи спящего Чимина тем более. — Хён, отстань, у меня и так всё болит, — морщится Чимин, силясь встать и отмахнуться, наконец, от рук активного хёна. — Сам виноват. Нельзя быть таким невозможным. Чимин кое-как вырывается из объятий старшего и убегает в ванную комнату, перед этим кинув смущённое «Доброе утро». У Хосока в груди распускаются розовые цветы, а на лице расцветает такая же смущённая ответная улыбка. А утро определённое доброе. Самое лучшее, что когда-либо было в его жизни. Погрузившись в собственные мысли, Хосок не сразу слышит настойчивый звонок в дверь. Он плетётся открывать, и с каждым шагом ему всё больше кажется, что он ходит по облакам, так по-детски ванильно, но ведь и правда кажется. Кажется ровно до того момента, как он распахивает входную дверь. На пороге стоит Мин Юнги и смотрит своим обеспокоенным взглядом. Так тепло и по-дружески, что Хосоку вдруг срочно хочется завязать на своей шее петлю и собственноручно удавиться. — Раз гора не идёт к Магомеду, я сам пришёл. Ты в последнее время странно себя ведёшь и ничего мне не рассказываешь, а я, по-твоему, что, мысли читать умею? — Юнги привычно хмурится и трёт переносицу. — Сегодня вон даже работу прогулял, и выглядишь измученным. Я вот пиво принёс, — улыбается друг и трясёт перед лицом бледного как смерть Хосока упаковкой банок. — Может, пустишь, и поговорим? Хосок не то, что говорить, дышать не может. Как ни силится сделать вдох — колючие прутья завядших только что цветов дерут глотку до крови. А ещё, где-то на периферии он слышит негромкие быстрые шаги Чимина, что вот-вот выйдет к нему в коридор. Ему бы сделать что-то до этого столкновения, предотвратить встречу, выпереть Юнги за дверь, самоубиться здесь и сейчас в конце концов. Но на деле получается только стоять и в уме считать медленные удары своего почти остановившегося сердца. Ему бы хотелось умереть раньше, чем эта встреча настанет. — Хён, а где у тебя шампу… — Чимин запинается на полуслове, и Хосок видит, как в удивлении расширяются его глаза. Блок пива падает на землю, и Хосок видит, как трясутся руки Юнги, и как Чимин отзеркаливает это движение. И всё это кажется финалом серии дешёвой многосерийной мелодрамы. И здесь он главный антагонист. Он видит, как имя на теле Чимина (боже, и угораздило же его в одном полотенце выйти) проступает новыми красками сквозь многочисленные укусы и засосы Хосока, что так старательно выводил их, стараясь перекрыть, вывести, предотвратить неизбежное. Хосок чувствует невероятное напряжение каждой клеточкой своего тела, воздух становится искрящимся и совсем электрическим, а Юнги всё ещё не может отвести взгляд от Чимина, а Чимин всё ещё не может не смотреть на Мин Юнги. Хосок бросил вызов судьбе и проиграл, потому что, на самом деле, он знает, кто здесь третий лишний.