Оттепель

— Постой, Чимин, дай мне всё объяснить! — Хосок хватает младшего за запястье. Оно хрустально-ломкое и безумно холодное. — Не нужно! Я и так всё понял! — у Чимина влажные волосы, небрежно наброшенная одежда на мокрое тело, а на улице предательский, продувающий насквозь ветер. — Просто выслушай меня, пожалуйста, — Хосок, кажется, сейчас сломает Чимину запястье, так сильно его сжимает, не желая отпускать. — Юнги - мой друг. Очень хороший друг с самого детства. И я не хотел думать, что ты — тот самый его Пак Чимин. Сначала, я планировал всё ему рассказать, правда. И тебе тоже. Но потом ты поцеловал меня, и я просто не смог. — То есть виноват я?! — у Чимина пар изо рта, губы красные и глаза совсем стеклянные и ледяные, которые уже ничем и никогда не растопить. — Нет, я виноват. Это полностью моя вина! Я хотел быть счастливым, даже если это причиняет всем вокруг боль. Я переоценил себя, думая, что могу бороться с судьбой, — Хосок всё ещё отчаянно цепляется за ниточки чиминовой души, за те жалкие крошечные осколки, что остались от его разбитого сердца. Разбитого Хосоком. — Судьба, серьёзно?! — заливается смехом Чимин. Таким, который бы Хосок никогда не хотел слышать: надломлено-истеричным, безумным, колюще-режущим… чужим. — Нет никакой судьбы, Хосок! Есть только последствия наших поступков и нашего выбора. Разгребай свои! — Чимин выплёвывает каждое слово с такой яростью, что Хосок невольно сжимается и начинает по-настоящему бояться за то, что сломал Чимина намного сильней, чем думалось в начале. — Судьба — это ты! И ты не с судьбой боролся, а с самим собой, со своей совестью. Жаль только, что совесть не победила, — Чимин яростно тыкает указательным пальцем в хосокову грудь. Между ними теперь не стены, а целые заснеженные горы, что невозможно перейти. Чимин ему теперь чужой совсем, обиженный и преданный. Он уходит на самое дно, а Хосок не в силах его спасти. Каждое его слово или действие только усугубляет ситуацию, только ранит сильней, загоняя нож ещё глубже, потроша внутренние органы совсем безжалостно. Чимин озлобленный и отстранённый, безразличный и холодный. И Хосок не может прочитать в его глазах ровно ничего. В глубине души он боится, что больше не сможет вернуть прежнего Чимина. Лучше бы плакал, ударил, обматерил, показал хоть что-нибудь отдалённо выражающее искренние чувства. А ещё Чимин абсолютно прав. Хосок бросил вызов собственной совести. Предал все свои принципы и собственноручно закопал дружбу под землю. — Мне жаль, — Хосок только и может, что вцепиться в одежду младшего и смотреть в пол. — Врёшь! — кричит Чимин, хватая старшего за ворот толстовки. У Хосока перехватывает дыхание, ему страшно за состояние Чимина. — Правда в том, что тебе абсолютно, ни капельки не жаль! Хосок сдаётся. — Да, ты прав. Мне не жаль, — он накрывает неестественно холодные руки Чимина своими такими же холодными. — Я бы не стал ничего менять, даже если бы у меня был шанс вернуться в тот день. Потому что эти три недели я был самым счастливым человеком на земле. Потому что имел право смотреть на тебя, касаться тебя, говорить, обнимать… — Трахать меня, говори как есть! — перебивает Чимин и одёргивает свои руки. Ему будто противны хосоковы прикосновения. — Не трахать, а заниматься любовью, — Хосок заражается чиминовой злобой. Ему вдруг очень хочется закрыть младшему рот, чтобы тот не произносил такие жестокие слова. Но между ними теперь сотни тысяч непреодолимых километров. — Люди занимаются любовью, когда любят друг друга, а ты меня не любишь. Если бы любил — не врал бы мне в глаза, — Чимин делает несколько шагов назад, сжимает руки в кулаки и смотрит своими невыносимо холодными глазами. Там застывшие на века ледники, битое острое стекло, темнота ничем не выводимая, и больше ничего. Совсем ничего. — Ты себя любишь. Хосок умирает внутри так медленно и мучительно. Ему бы упасть на колени и просить прощения, но это не поможет. Он Чимина убил. Он себя убил. Одним ударом. Хосок лишь хотел быть немного счастливей. Он не знал, что цена окажется непомерно высокой. — Я же говорил, что имена и предназначения не имеют значения, что я люблю тебя. Я ведь мог пожертвовать многим ради тебя. Разве я дал тебе хоть один повод усомниться во мне?! — Чимин говорит это холодно и бессердечно, холоднее сгустившихся сумерек и беспощадного почти зимнего арктического ветра. Хосок ёжится от пронзающего все кости холода и от фатального осознания того, что всё так глупо в своей жизни проебал. — Я не сомневался в тебе, я сомневался в себе. Я поступил неправильно, я должен был с самого начала рассказать тебе. Почему я этого не сделал? — обжигающие слёзы оставляют следы на холодных щеках, Хосоку противно от себя, от своего детского плача. Он морщится и размазывает слёзы по лицу рукавом толстовки, которая нихуя не греет. — Прости меня, Чимини-и, прости, прости, я так виноват, прости, — он захлёбывается собственными слезами и глотает кровавые комки вины, но до младшего уже не достучаться. Хосок не уверен, что даже у психологов получится. Так сломаться способны только по-настоящему любящие люди, чью искреннюю веру с особой жестокостью ломают прямо на глазах, выкручивая суставы. Чимин только тихо произносит «поздно» и на деревянных ногах разворачивается, уходя в темноту. В хосоковых резиновых тапочках на голые ступни по холодному ветру. Пожалуйста, только не простудись. Лицо Хосока горячее и мокрое от размазанных слёз. Он неподвижно стоит на улице ещё около часа и трезвеет от пьянства чувств, напрочь забывая о том, что в квартире его ждёт лучший друг Юнги. Каждая ступенька кажется шагом в ад, тело болит, эмоциональное истощение сказывается. Сказывается так же обжигающий удар в челюсть, а потом ещё один. Хосок даже удивиться не успевает, только отшатывается и больно ударяется затылком об стену, съезжая по ней. От Юнги несёт пивом. Видимо, вылакал всё принесённое сам. — Я ожидал этого от кого угодно, только не от тебя, — Юнги приваливается рядом и сверлит глазами стенку напротив. Они молчат, наверное, до самого рассвета. У Хосока нет сил оправдываться, у него болит тело, саднит лицо, ноет душа, умирает сердце. Всё рушится, не успев до конца построиться, а Юнги ведь и так понимает всё без слов. И от этого ещё больней. — Говорят, что мы получаем таких друзей, которых заслуживаем, — хрипит Юнги, прикуривая. Коридор заполняется едким ментоловым дымом, у Хосока слезятся глаза. — Я, конечно, не пример для подражания, но понятия не имею, чем так провинился в этой жизни, что мне достался ты. Хосок только хмыкает и понимает, что для Юнги больше не друг и никогда им не станет снова. Он вспоминает вдруг, как вляпывался со старшим в школьные драки, как они прятали друг у друга порно журналы, как Хосок своровал мопед, а Юнги сказал родителям младшего, что это сделал он. Он вспоминает, как Юнги первым поделился с ним наличием метки на своём теле, как долго рассуждал о том, при каких обстоятельствах они встретятся. Кто же знал, что при таких? Им было по пятнадцать, всё было ясно и понятно, романтизировано и по-опасному интересно. Сейчас им двадцать пять, и всё, что было в горячем юношестве, кажется таким безвозвратно далёким, покрытым сладкой дымкой. — Взрастил змею, — саркастично улыбается Мин и тушит сигарету о голую стену, оставляя уродливый след, но Хосок не жалуется. Он знает, что оставил в сердце Юнги след гораздо страшней, который не зарисовать краской. — Ударь меня ещё раз напоследок, — Хосок еле двигает сухими потрескавшимися губами. Мин обходится с ним слишком лояльно. Юнги медленно поднимается и растирает онемевшие колени. Кидает на Хосока жалостливый взгляд и усмехается. — Ты слишком жалкий. Не хочется марать об тебя руки. Он открывает входную дверь, впуская поток холодного воздуха и колючего света. А потом громко её захлопывает, оставляя Хосока в кромешной тьме и полном одиночестве. Всё тело болит, в горле першит, а на глаза снова наворачивается пелена из слёз. Хосок бьётся затылком об стену, пытаясь привести себя в сознание, плачет и истерично смеётся. Им всем стоит походить к психотерапевту.

▼▼▼

Хосок оставляет потрёпанный розовый стикер с номером Чимина на рабочем столе Юнги. Лучше поздно, чем никогда. Юнги взял отпуск на неопределённое количество времени, и теперь его стол пустует. Хосок исправно принимает душ, запихивает в себя еду и ходит на работу. Синяки под глазами похожи на открытый космос, уголки губ не поднимаются, оставаясь недвижимыми, и сам он напоминает ходячий труп. И каждый день напоминает предыдущий, Хосок не хочет/не может жить. Он задыхается. Внутри он тонет и вопит о помощи, а снаружи уже мёртв. Намджун вызывает к себе в кабинет на третий день после апокалипсиса. Протягивает чашку противно-крепкого кофе, и роняет билеты на самолёт на низкий стеклянный столик. — Ты же знаешь, что у нас в Гонконге открывается филиал, полетишь? — переходит сразу к делу друг. — Надолго? — На сколько захочешь. Пока не полегчает, — Намджун ослабляет галстук и присаживается в соседнее кресло. — Я знаю, что после того, что произошло, вы с Юнги уже не сможете находиться рядом. Но я не собираюсь терять ни тебя, ни Юнги. Вы хорошие специалисты и вы нужны мне. Оба. Живыми, если можно, а не мешками с потрохами. — Я поеду, — соглашается Хосок. Его в этом городе уже ничего не держит. Он здесь словно на пепелище, — Позаботься о Юнги, пожалуйста. Намджун накрывает руки Хосока своими и смотрит в глаза. Чон плотно стискивает зубы, потому что ему ещё жалости не хватало. — Я сделаю всё возможное.

▼▼▼

Весенний ветер треплет свежие блестящие волосы Тэхёна. Странно, рядом с Кимом невыносимая и не утихающая боль немного притупляется. Младший протягивает полупустую пачку дорогих сигарет. — Для безысходных случаев? — усмехается Хосок и берёт одну, на этот раз сразу закуривая. Лёгкие заполняет ежевичный дым, и это лучше, чем та горечь, налётом оставшаяся после вины. Младший улыбается в ответ и придвигается чуть ближе, сталкиваясь плечами. — Уезжаешь? — Думаю, так будет лучше. Я сыграл в русскую рулетку, но, кажется, там была не одна пуля. — И ты стрелял на поражение? — В самое сердце. — Тогда, я думаю, что в твоих силах вытащить эту пулю, — стряхивает пепел в цветочный горшок Тэхён. — Я не думаю, что сбегать — это выход, но не стану тебя удерживать. Удачи тебе. Хосок опять не понимает и половины, что пытается сказать Тэхён. Он тушит сигарету о бортик пепельницы, подходит вплотную к Тэхёну и обнимает того крепко-крепко, из последних сил. Ким, кажется, ни капельки не удивляется, легонько обнимает в ответ и Хосок жалеет, что не влюбился в него. Они ведь так похожи, настоящие беспризорники, один безымянный, второй почти. Почему жизнь так несправедлива?

▼▼▼

Хосок смотрит на полупустую квартиру с кучей упакованных в коробки вещей, большую часть из которых он оставит пылиться здесь. Ему не трудно уезжать, он оставляет здесь всю свою счастливую жизнь вместе с болью, со слезами, с чувствами. Он ничего не забирает на память, только лишь вытравливает изнутри. И даже когда летит в самолёте, отмахивается от глупого желания узнать, как у Чимина дела. Под ногами белые облака, а у Хосока горстка пепла вместо всего. Хосок заваливается работой по горло, всё так же не пропускает приёмы еды, устраивает прогулки, изучая пестрящий огнями ночной город, и притворяется здоровым. Внутри мерзкие букашки поедают мертвечину, а Хосок ни жив ни мёртв. Хосоку уже не кажется, что каждый день ему нужно преодолевать очередной круг ада. Ему уже никак, внутри всё замерло, не реагируя абсолютно ни на что. Будто все чувства выпили до дна. Он пуст, на самом дне не осталось ни капельки. Ничего отдалённо похожего на чувства. Он лишь бесконечно устал от работы. Глаза красные от недосыпа, а тело болит от постоянного перенапряжения. Хосок даже не чувствует ничего, когда спустя два месяца Намджун осторожно пишет ему о том, что видел недавно Юнги с Чимином. И они оба ужасно выглядят. Хосок не отвечает на сообщение, отказывается от выходных и работает сверхурочно до потери пульса. Хосок даже не реагирует на обеспокоенное сообщение Тэхёна спустя ещё месяц, где тот пишет, что всё катится в дыру, потому что все притворяются, что всё хорошо, но, на самом деле, нет, поэтому «приезжай и исправь то, что натворил». Хосок только реагирует на сообщение, пришедшее с неизвестного номера посреди ночи ещё спустя две недели.

«Я был не прав. Прости. Возвращайся поскорее, … я скучаю».

Хосок захлёбывается от нахлынувших чувств. Они вдруг разом заполняют пустого Хосока доверху, переливаясь через край, затапливая всё вокруг. И откуда их столько взялось? Чон вдруг вспоминает глаза Чимина, преданные глаза того прежнего, ещё не сломанного Чимина, которые он так любит. Он вспомнил его руки, его губы, с которых срывалось тёплое «люблю», его улыбку невинно-нежную, его ласку. Хосок будто просыпается от долгого сна, и всё, наконец, проясняется. Хосок посреди ночи вызывает такси, берёт билет на ближайший самолёт до Сеула и обещает себе, что в этот раз всё сделает правильно. То, что сообщение от Чимина, Хосок не сомневается. Чимин прав. Судьбы нет, и никогда не было. Есть только сделанный тобой выбор. Чимин сделал свой, написав смс, Хосок сделал свой, сев на самолёт. И если он не разобьётся по дороге, не умрёт от переизбытка чувств и не захлебнётся от любви к Чимину, то велика вероятность, что он сможет прожить счастливую жизнь. «На моём теле нет твоего имени, а на твоём — моего. Так почему же я чувствую, что мы связаны сильнее, чем кто бы то ни был в этом мире?»