В тишине

«Я дома. Жду». Ну наконец-то. То есть, да чтоб тебя. «Я не приеду» — пишет Рыжий и отбрасывает телефон в сторону. «Иди ты на хуй» — добавляет Рыжий и лихорадочно натягивает толстовку. «Ненавижу тебя» — набирает Рыжий уже в автобусе и стирает, не отправив. Это у него такое хобби, появившееся за неделю: набирать и стирать сообщения. Но последнее хочется сказать лично, в лицо, после недели взаимного молчания. Желательно спокойно. Еще больше хочется спросить «Где ты был семь дней? Где ты, сука, был?» Не скажет, конечно. Не его дело. Вообще все, что касается Тяня, — не его дело. И пора завязывать со всем этим. Рыжий понял это за последнюю неделю, когда Тянь неизвестно куда исчез, а его ощутимо так начало ломать по «всему этому». Поэтому — да, сейчас он поднимется к нему и скажет, что это — последний раз. И чтобы он скрылся в тумане и ближе, чем на сто метров, к нему не подходил. Пусть валит туда, где последнюю неделю шарился. С кем шарился. Рыжий чувствует, что ход мыслей слегка неверный, зато решимости у него хоть отбавляй. Вот только она тает, как только распахивается входная дверь. Пуф — и нет. Волшебство, блядь. Особая магия Тяня, футболки с растянутым вырезом и воды, каплями стекающей с мокрых волос по шее. — Привет, — тихо говорит Тянь и окидывает Рыжего внимательным взглядом. — Ты что, бежал? Соскучился? И это пиздец на самом деле. Не его тон, не ухмылка эта и даже не то, как он склоняет голову набок. С этим-то все норм, как обычно. А вот он, и правда, зачем-то бежал: быстро — от автобусной остановки до самой высотки, трусцой — по вестибюлю, и то только потому, что смотрят же — охрана, миловидная девушка на ресепшн и камеры видеонаблюдения с потолка, — свернув за угол — в два прыжка до лифта, сэкономив три секунды. Несколько раз потыкал пальцем в уже загоревшуюся кнопку вызова и, поднимаясь на нужный этаж, едва ли не прилип носом к дверям, вылетев из кабины еще до того, как они полностью открылись. — Нет, не соскучился. — Рыжий испытывает что-то отдаленно похожее на гордость, слыша, как спокойно звучит собственный голос. В груди бы еще перестало так колошматить, и вообще зашибись будет. — У меня дела еще потом. Не глядя на Тяня, сбивает с ног кеды, резким движением тянет молнию на ветровке, ведет плечами, скидывая, и думает, что нужно как-то брать себя в руки и возвращаться из режима дергунчика в нормальное состояние. — Давай. — Протягивает руку Тянь, и Рыжему очень хочется впихнуть ему эту куртку так, чтобы дотронуться до пальцев. Он и подает ее так, но тот аккуратно забирает из рук, не прикасаясь. — А я-то надеялся, ты приготовишь что-нибудь особенное в честь моего возвращения. Может быть, десерт? Рыжий молчит, только злобным взглядом припечатывает, и Тянь сразу же примирительно вскидывает руки. — Согласен, сладкое на ночь — вредно. Не спросишь, где я был? — Нет. — Семейные дела. — Да похуй мне. Тянь смотрит на него нечитаемым взглядом, проходится рукой по волосам, трет подбородок ладонью, кивает. — Продукты в холодильнике. Посидеть с тобой на кухне или свалить в комнату? И это определенно что-то новое. Тянь его что, сейчас на полном серьезе спросил, куда ему податься в собственной квартире? Зачем спросил-то? Нельзя было просто сесть и сидеть, блядь, рядом? — Свалить, конечно. Ненавижу, когда ты за спиной стоишь. — Хорошо. И это все. И он направляется к дивану. И это бесит. Бесит так, что Рыжий едва не отрывает дверцу навесного шкафа, доставая сковородку, рассыпает соль и хлопает выдвижным ящиком с приборами с такой силой, что должны были услышать даже соседи. Нарезает овощи, и на разделочной доске остаются глубокие царапины. Прислушивается. Швыряет миску с салатом на стол. Мясную нарезку — на сковородку. Приборы, салфетки, бокал и графин с апельсиновым соком — снова на стол. Едва не роняет тарелку, благо что в раковину упала, не разбилась, просто выскользнула из рук. Думает, не ебнуть ли эту тарелку об пол, и уж тогда-то Тянь точно явится, чтобы прокомментировать порчу имущества. Прислушивается. Ждет. Но все, что слышит: тихое бормотание телевизора, шипение на сковороде и мерный гул вытяжки. Думает, не пойти ли в комнату, чтобы спросить, что именно он хотел бы на ужин. Или сказать, что нужно докупить специи. Заглядывает в шкаф, перебирает пальцами яркие пакетики и стеклянные банки, выискивая недостающие. Их нет. Точнее, все есть. Ладно, можно еще сказать, что ему нужны силиконовые лопатки. Или ножницы для рыбы. Или просто честно — да, соскучился. Сильно. Очень. А потом, если повезет, провалиться сквозь все этажи прямиком в преисподнюю. А если пол под ногами не обвалится, все-таки попросить купить ножницы для рыбы — язык себе отрезать. Рыжий стискивает пальцами столешницу и прикрывает глаза. Мысли в голове громкие, визжащие, даже звук телевизора заглушают. Зато не заглушают тихое и отчетливое: — У тебя горит что-то, — над самым ухом. Рыжий вздрагивает крупно, всем телом, поднимает голову и упирается взглядом в стену. Рассматривает плитку. Думает — красивая, керамическая. Думает — нельзя вот так зависать только от голоса и теплого дыхания, мягким пятном осевшего на шею. Думает, что нужно убрать сковородку с огня. И нужно ответить. Сделать глубокий вдох и сказать что-нибудь. Резкое. Злое. Правильное. Хоть один раз — правильное. — Да и хуй с ним, — выдыхает Рыжий, поворачивается и засасывает Тяня. Жмется, впечатывается в его тело, чувствуя, как от макушки до пяток теплой волной накрывает. И ощущение это — тоже правильное, оглушающее до одури и до дрожи желанное. И Рыжий жадно впитывает в себя вкус чужих губ, тепло кожи под ладонями и такой знакомый, такой родной запах. Тает, плавится в этом прикосновении настолько, что даже не сразу понимает, что ответной реакции нет. Вообще — в ноль. Тянь не двигается, замер, и весь он — как натянутая струна, кажется, даже дышать перестал. И смотрит он очень серьезно и строго. Молчит. Рыжий под этим взглядом делает шаг назад, судорожно выдыхает, чувствуя, как в горле собирается ком, а под веками начинает нестерпимо жечь. Понимает, что нужно что-то сказать, но не знает, что именно. Что, блядь, вообще после такого говорят? «Извини» или «Я пойду», наверное. Уже открывает рот и дергается, когда этот рот одним молниеносным движением захлопывают теплой ладонью. — Не-а, — шипит Тянь. — Нет, блядь. Заткнись, бога ради, пока все не испортил. Голос у него хриплый, и, кажется, дышит он судорожно, приступами, через раз. Опирается второй ладонью на столешницу и жмурится крепко, наверняка до разноцветных кругов перед глазами. А потом снова смотрит — долго, внимательно, — ищет что-то в глазах и, наверно, находит, потому что в следующую секунду Рыжего сносит в сторону стола одним быстрым, сильным рывком.

***

Дверной звонок разражается колючей трелью, но это в кои-то веки не бесит. Тянь распахивает дверь, изо всех сил стараясь перестать улыбаться. Не получается. Даже когда видит на пороге Цзяня с Чженси, вскидывает удивленно брови и снова улыбается. — Привет. — Цзянь, кажется, такой реакции на их появление слегка удивлен, но без уточнений проходит в квартиру и тянет Чженси за собой. — Мы тут мимо шли. Ты где был? И что у тебя с телефоном? — Сдох. — А. Тебя чего в школе нет? Ой, там тако-о-ое на улице, щас умру. Есть че холодное? — Да, я сейчас… — Да не парься, я сам возьму. — Цзянь… Но Цзяня уже уносит в сторону кухни, а Чженси, скинув кеды, лениво направляется к дивану, но замирает, услышав ошарашенное и протяжное цзяневское «бля-я-я». Тянь только хмыкает — ну извини, чувак, я тебя туда не звал. Чженси, разумеется, сразу меняет курс, спеша на помощь, и Тяню ничего не остается, кроме как следовать за ними. Заходит последним и едва сдерживает смех, когда видит, как эти двое оглядывают кухню. Не просто головами вертят, всем корпусом поворачиваются из стороны в сторону. У Цзяня и вовсе рот открывается и, кажется, не закроется уже никогда. Тянь тоже смотрит, и от того, что видит, в груди разливается странное счастливо-парализующее чувство. Что-то новое, чего там раньше никогда не было. На секунду даже страшно становится — может, клапан какой отказывает. Чженси поворачивается к нему и смотрит он очень серьезно. Обеспокоенно. — Где. Рыжий. Не вопрос, скорее уж обвинение. — За кофе спустился. — За каким кофе? — рявкает Чженси, и тут уже приходится губу закусить, чтобы не заржать. — За растворимым. У нас кофемашина сломалась. Цзянь с интересом изучает интерьер: — Кофемашина? Тянь, у тебя вообще кухня сломалась. Чженси осматривается еще раз, собирается что-то сказать, но, встретившись взглядом с Тянем, только хмурится и потирает лоб, наверное, пытается реконструировать в голове произошедшее здесь ночью. И да, стоит признать, что при ярком утреннем свете выглядит это, как ебаный Армагеддон. Что бы подумал сам Тянь, доведись ему увидеть такое в чужой квартире? Ну-у-у… На плите здоровая сковородка с чем-то совершенно сгоревшим. То есть полностью. Так, что определить, чем это было, не представляется возможным. Может быть, мясо. А может, овощное рагу. Сама сковородка тоже сгоревшая, с почерневшими боками и слегка оплавившейся ручкой. Хорошо, что здесь мощная вытяжка, — такое бы и за неделю не выветрить. Выглядит так, будто здесь готовили, а потом отвлеклись на что-то настолько важное, что вообще к чертовой матери забыли про эту сковородку. И это «важное» определенно как-то связано с бардаком на полу. Столовые приборы, чудом уцелевший бокал в подсохшей лужице чего-то оранжевого и липкого, солонка, корзинка для хлеба и осколки тарелок. Здесь накрывали на стол, аккуратно расставляли посуду, раскладывали салфетки, заботливо поставив соус рядом с большой миской салата. Вон она, кстати, в углу валяется, дальше всего отлетела и, судя по грязному отпечатку на обоях, сначала врезалась в стену, а уже потом рассыпалась по полу черепками и кусочками овощей. Свинарник. И только обеденный стол чистый. Чистый и пустой, как если бы все вот это, валяющееся на полу, с него просто смахнули одним сильным, размашистым движением. Тянь помнит грохот, с которым оно все летело-падало-разбивалось, идеальный саундтрек с бэквокалом из судорожных вздохов и едва уловимых хриплых стонов. Красота. Ну и так еще, по мелочи. Стол немного наискось, не по центру, опрокинутый стул, барный столик на колесиках, уехавший в сторону духовки. Оборванная занавеска. Разбитая кофемашина. Футболка. Его. На подвесной лампе над столом. Отлично — нашлась. С порванным воротом. Так бывает, когда чужие горячие пальцы со всей силы дергают ткань вниз, оттягивая, оголяя ключицы, прежде чем коснуться губами, вылизать языком и, не сдержавшись, впиться зубами. Тянь трет ладонью подбородок, задумчиво смотрит на сбитую со стены полочку для мелочей. Думает — как? Высоко же. Думает — черт с ней, с кухней, главное, что стены на месте. Думает, что там, внутри — это не один вышедший из строя клапан, это — пиздец всей сердечно-сосудистой, а вот этот погром на кухне — лучшее, что было в его жизни. Кухне тоже пиздец, такого здесь никогда не было. Правда, у него и такого Рыжего никогда не было. Ни у кого не было, и ни у кого, блядь, не будет, кроме него. Рыжий — уникальный. В Рыжем много чего спрятано, глубоко, надежно, но оно есть, Тянь видел. Непривычные действия. Когда теплые ладони лихорадочно сжимают в кулак волосы на затылке, дергают, тянут до боли, до несдержанного стона, а потом обхватывают лицо и трогают, гладят с такой нежностью, что сердце заходится. Когда губы и руки скользят по телу так, будто Рыжему снилось это каждую ночь и сейчас ему страшно, что он просто проснется в самый неподходящий момент и вот это все, дикое, жгучее вдруг закончится, а он не успеет распробовать. Когда смазанно носом по щеке и виску, зарываясь в волосы, когда глубокий вдох и только через целую вечность — выдох. Когда пальцы лихорадочно сжимают ворот футболки, потому что не может. Не может отпустить. Вообще. Ни на секунду. Непривычные действия. Фразы. Звуки. От задыхающегося «я ненавижу тебя, серьезно», до звериного, переходящего в рык «господи-блядь-еще» и тихого, совершенно душераздирающего всхлипа «пожалуйста», от которого окончательно снесло крышу. Ее от одного воспоминания сносит, и Тянь с трудом возвращается в реальность, просто потому что надо. А в реальности — эти двое. Смотрят на Тяня испуганными глазами, и Цзянь очень осторожно спрашивает: — Вы опять подрались? И приходится снова прикусить губу — потому что ну нельзя же столько улыбаться, лицевые мышцы уже судорогой сводить начинает — и уверенно, с расстановкой ответить: — Нет. Мы. Не подрались. Цзянь хмурится, Чженси явно ждет продолжения, а потом резко краснеет от корней волос до самой шеи: — Ох ты ж блядь. — Что-о? — непонимающе тянет Цзянь. Но тот только жестом просит его молчать, разворачивается и, уже переступая порог кухни, тихо, со смехом роняет: — Я больше за этот стол не сяду. Тянь закатывает глаза и пожимает плечами. С таким подходом Чженси в этой квартире скоро вообще присесть будет негде.