Yes

— У вас на вывеске отвалилась буква, — вместо приветствия, бросает Сэм, ища глазами хозяина магазина. Он появляется из-за полок, весьма обедневших за последние несколько недель. Кажется, она приходила сюда месяц назад и с того момента тут уже успели поживиться шакалы. Кто-то в другом углу выбирает между двумя баллончиками с краской. — Знаю. Руки не доходят починить, — он вытирает те самые не доходящие руки от машинного масла. — Что-то ищете? — Контролер заряда батареи и преобразователь напряжения. Продавец кивает и уходит куда-то вглубь магазина. Разумеется, что-то сверхкачественное, как то, что привозили эдемщики, она не получит, но на безрыбье и рак — рыба. Пока он копошится там, звеня вещами, Сэм тоскливо оглядывается назад и смотрит на бар на другой стороне. Полдень давно миновал. Хочется чего-нибудь глотнуть, чтобы мир вокруг стал из пепельно-серого хоть немного красочнее. Правда с такими запросами ей уж лучше закинуться Блажью. Сэм настойчиво прогоняет такие желания. Сначала работа — потом отдых. — Надо же, какие люди. Чёрт. Почему этот продавец возится так долго?! Сэм оборачивается, чтобы столкнуться взглядом с зелёными нахальными глазами Томаса Брука. Он держит байкерский клуб неподалёку и для хозяина такого места слишком трезв. В руке у него баллончик с красной краской, и Сэм недовольно укоряет себя за то, что не узнала его, когда вошла. — И что это ты тут забыла? — Воскресный шоппинг, — отзывается Сэм с кривой ухмылкой. — А что, твои друзья из Эдема перестали тебя снабжать? Хочется заткнуть ему рот. К счастью, в этот момент продавец приносит нужные вещи. Сэм мигом кидает на прилавок смятые купюры, хватает приборы и выходит прочь из магазина. Если грешникам суждено после смерти гореть в аду, то она, видимо, нагрешила настолько сильно, что ад начался уже при жизни. Но Томас упорный парень. А ещё настырный и невероятно раздражающий. Такие становились командным центром травли в средней школе. Но они-то давно не в школе, да и Сэм — уже не девочка. Так что когда Томас хватает её за локоть и разворачивает к себе, Саманту не пробирает даже его вид страшного зверя. — Слушай, у нас тут не соревнование по мудачеству. Так что будь так добр, оставь меня в покое. — Ох, смотри, какая ты стала уверенная, — пальцы сжимаются уже плотным кольцом. — Думаешь, раз ты спишь с Сидом, значит тебе можно так со мной говорить? Сэм сжимает зубы до скрипа, чувствуя, как напрягаются скулы. По сравнению с тем, как очередной бравый вояка сопротивленцев, понятия не имеющий о том, кто она и чем живёт, зовёт её дурой, предательницей или винит во всех смертных грехах, слова Томаса кажутся даже безобидными. Но почему-то они ударяют больнее всего. Но, в конце концов, на войне все средства хороши, даже самые грязные. — В чём твоя проблема, Том? — Я знаю, что ты была у Майка в амбаре вчера вечером. Думаешь, это тебе так сойдёт с рук? — Хочешь устроить суд? Давай! — она со всей силы упирается ему в грудь руками и толкает от себя. — Бесстрашный Томас Брук — спаситель Долины от хамоватых воровок. Вот уж и вправду герой, достойный повестей. Том вдруг отступает и мотает головой, как собачка на панели авто. — Они просто запудрили тебе мозги. Его взгляд падает куда-то мимо её лица. Куда-то за спину. Сэм оборачивается и видит на той стороне пастора Джерома, на удивление ещё не сварившегося во всём своём одеянии, из которого белая только колоратка. — Всё в порядке? Голос у него низкий и спокойный, какой-то уверенный что ли. Сэм мечтает, чтобы ей досталась хоть капля этой уверенности. Она смотрит, как Том возвращается к своему мотоциклу. — Да. Всё прекрасно. Опция «сказать ложь, чтобы не пришлось объясняться» снова включена. — Идём. Сэм непонимающе хлопает глазами. Но пастор одним взглядом указывает на её руку, где корка крови на пораненном в аварии предплечье содрана грубыми движениями Томаса, и теперь по коже сочатся алые дорожки. Саманта морщится и только сейчас замечает, что всё это время держала преобразователь в руке, от чего его корпус стал совсем горячим. В церкви пастора Джерома тихо. Все овечки теперь пасутся у другого пастуха. Зато у пастора освободились выходные. Он приносит откуда-то бинты, вату и мазь с горьким запахом. — Чтобы ты не думала, Томас — хороший парень, — произносит пастор спустя долгое молчание в звуковом вакууме церкви, которая в такой тишине кажется какой-то неправильной, устрашающей и тоскливой. — Просто иногда он срывается. — Да… Я просто безумно воодушевляюсь его духом борьбы, — тянет Сэм, морщась от мази, которая щиплет рану. — Каждый из нас сражается, как может, — он смотрит на её изогнутую в скепсисе бровь. — Что? Думаешь, это бесполезно? — Я думаю, что всё это — экспедиция на Южный полюс. Каждый хочет достичь цели, но кому-то суждено сгинуть в ледяном аду. И вопрос только в том, кто окажется Амундсеном, а кто Скоттом. — Эдемщики убивают наших людей. — А вы убиваете их. — Это не то место, где возможен компромисс. Компромисс. Слово на вкус, как железо. Сэм вспоминает, когда первый раз увидела мать улыбающейся, спустя много лет после смерти Элис. Тогда же они впервые сказали друг другу больше, чем двадцать слов. Она приехала в Монтану вслед за матерью и встретила здесь какого-то другого человека, у которого в глазах не осталось ни капли ненависти, осуждения и обвинения. Она больше не смотрела на неё «ты убила мою дочь» взглядом, она смотрела на неё «у меня всё ещё есть другая дочь» взглядом. — У вас есть родные, пастор? — Были. Дочь*. — А мои, хоть и не все, но ещё живы. И, как бы это не звучало, отчасти только благодаря вере Джозефа Сида. — Зомбирование — это не вера. — А все религии на свете — не зомбирование? Разве люди не придумывают себе что-то, чтобы не чувствовать вины, искать искупления, не бояться смерти? — Когда-нибудь ты поймёшь, что всё не так просто, — сухим голосом отзывается пастор, заканчивая с бинтом. — Может быть, — кивает Сэм. — Спасибо. Она поднимается, прихватив вещи и уходит, попрощавшись с пастором Джеромом и чувствуя, как скручивается желудок: то ли от пульсирующей неправильности происходящего, то ли тупо от голода. Ну что, овечки, пора возвращаться к волкам.