Yes

По утру её встречают с десяток эдемщиков, сидящих в комнате, которая одновременно и кухня, и гостиная, и столовая. А судя по тому, что кто-то разбирает и чистит оружие, ещё и мастерская. Едва Сэм успевает спуститься по лестнице, как всё её нутро набивается чужими глазами. Она предпочитает прикинуться дурочкой. Голова полна копоти и благодарных молитв небесам за то, что ни на одном квадратном метре ранчо она не встречает Джона. Его попросту тут нет вовсе, и Сэм облегчённо выдыхает, узнав это из разговоров эдемщиков. Смотреть на его лицо сейчас, при свете дня, после того, как мысли более или менее улеглись стройными брикетами — нет уж, увольте. От пламени в груди остаётся горстка серого пепла, от слёз — красные белки глаз, от слов, брошенных так неосторожно — скребущее по нёбу чувство стыда и неправильности. А ещё надежда, что им обоим удастся сделать вид, будто ничего не произошло. В этом Сэм тренируется всё утро, расхаживая туда-сюда без дела, но не рискуя предпринять каких-либо действий: поехать к себе в мастерскую, заговорить с кем-нибудь о положении дел, заняться чем-то кроме бесцельного блуждания. Она вслушивается в нагретый воздух и всякий раз дёргается, заслышав вдали машину. В конце концов, к полудню желудок скручивается в узел. — Эй, бедолага! Саманта оборачивается, чтобы увидеть девушку у открытой двери. У неё красивые ореховые глаза с тёмным ободком. Она держит две тарелки. Когда Сэм приближается, девушка без объяснения причин выходит на террасу и садится за столик для пикника. — Не броди по кухне, а то распугаешь там всех. Сэм садится напротив, с болью перекинув ногу через скамью. — Я настолько плохо выгляжу? — Для того, кто побывал в гостях у Джаспера — вполне себе. — донышко тарелки с кашей скребёт о столешницу, когда девушка пододвигает еду к собеседнице. — Я Робин. — Саманта, — она двигает плечами — не стряхнуть с них груз, но хотя бы размять. — Да знаю я, кто ты, — Сэм напрягается, ждёт какого-то удара, хотя бы шлепка в виде озвучивания сплетен или насмешки, но вместо этого Робин только бросает. — Слабоумие и отвага. Сэм против воли растягивает губы в слабой улыбке. — Ну… я просто сохраняюсь каждые пять минут. Робин обнажает ровный ряд зубов и издаёт смешок. — Чувство юмора — паршивое, но лучше такое, чем никакого. Значит, доживёшь до завтра. — А что будет завтра? Кажется, это точное попадание, но Робин уходит от этой пули-вопроса, как в чёртовой «Матрице». — Не задавай много вопросов. Ешь. — Можно последний? — прежде, чем взяться за ложку, просит Сэм. Глаза Робин выражают немой протест, но Саманта в жёлтом свете солнца слишком уж жалко выглядит, чтобы отказывать ей даже в таких мелочах. — Валяй. — Что стало с бункером сопротивления? — Скажем так, — тянет Робин, отстукивая пальцами в перчатках, похожих на велосипедные, мерную дробь. — Казни египетские показались бы им рождественскими каникулами. Сэм глотает содержимое ложки, и оно будто прямиком падает плашмя в её желудок, минуя пищевод. Робин сжимает губы, от чего они становятся одной прямой линией. Возле ранчо кто-то копошится с машиной, и от снятого с неё разбитого зеркала по столешнице бежит солнечный зайчик. На деревянной поверхности, как на телах грешников, вырезаны слова. Правда здесь это не грехи, скорее мантра. «Нас ждут Врата Эдема», «Благословенный Отец», «Коллапс близок», «Дьявол знает ваши страхи» и всё в таком духе. Среди этого лабиринта религиозной мишуры солнечный зайчик — заплутавшая в зарослях пташка. Когда тарелка делится на две половины — с едой и без — Сэм снова раскрывает рот. — Кто такой этот Джаспер? Её собеседница недовольно качает головой и отзывается беззлобно: — Ты же сказала — последний, — у Сэм, одичавшей в отсутствие хоть каких-то нейтральных эмоций, заключённой последние несколько суток в бухте, где всё время штормит, настойчивости вести эту спокойную беседу сейчас просто сверх меры. — Ай, чёрт с тобой. В общем, когда-то у Джона были свои… апостолы. Правда не двенадцать, а только два. Такие себе локальные Пётр и Павел. Не знаю, что у них там произошло, но один из них потом до конца лета гнил на кресте на вершине холма. А второй… — А второй — Джаспер, — забегая вперёд, обрывает Саманта. — Именно. В голове невольно всплывает «У меня были просто превосходные учителя». Это объясняет электричество, это объясняет почти всё, кроме самого главного — почему и что дальше? Сэм доедает свой завтрак в обед, снова ощутив эту детскую способность восхищаться мелочами. Может быть, не всё потерянно. Может быть, и через лёд раз в год прорастают цветы. Может быть, ей стоит собраться из кусочков самого отстойного в мире Лего, в котором только два цвета, но не чёрный и белый. Скорее уж красный, как раны и рубцы на её теле и синий, как притягательные демонические глаза Джона Сида.