Yes

«Ты закрываешь дверь, я — срываю замок. Ты говоришь: "зверь". Я говорю: "Бог отпустит мои грехи". Если же я — волк, значит, беги». — Игнац Деннер.

Несмотря на грозу и ноющее тело, Сэм открывает глаза с мыслью, что уже очень давно так спокойно не спала. На безмятежном небе за окном куском плавящегося масла застывает солнце. С улицы доносятся голоса эдемщиков. Сэм оглядывает тихую комнату, где ничего не выдаёт присутствия кого бы то ни было, кроме неё самой. Она пришла, чтобы избавиться от чувства неправильности, а в итоге проснулась с ещё большим чувством неправильности. Сэм садится на кровати. Всё та же вчерашняя майка, все те же вчерашние штаны, все те же босые ноги. Она-то прежняя, всё вокруг какое-то другое. Сэм проглатывает это чувство, глядя, как шелуха солнечного света ползёт по стенам комнаты. А потом по крупицам начинает собирать картинку того, что наговорила. В какой-то миг Сэм даже кажется, что это лучший исход из всех возможных. Она осталась если не победителем, то хотя бы не проигравшим. И почему у неё что не ночь — то какая-нибудь глупость? Может, потому что ночью всё кажется проще. Всё может приняться за чистую монету. Вот только темнота золой рассеется по утру, и ночное «проще» сделает всё только сложнее. В коридоре она натыкается на двух эдемщиков, которые зубоскалят соответствующими ухмылками гиен, вполне ожидаемыми в ситуации, когда ты выходишь из спальни, в которой тебя никак не должно было быть. Сэм проходит, гордо подняв голову, потому что ей надоело безмолвно склонять её перед каждым придурком. Пусть думают, что хотят. На террасе, как она и надеялась, среди прочих находится Робин. Сэм подозревает, что Робин было поручено приглядывать за ней. Как ещё объяснить, что она ждёт её с завтраком за тем же столом, что и в прошлый раз. Не то чтобы Саманта не верила в её врождённую дружественность. Просто это здесь не принято. — Выспалась? Сэм чувствует натяжение струн-нервов внутри, но в словах Робин изначально не заложено ничего сверх меры. Она осознаёт это, потому что у Робин нет гадкой ухмылки или двусмысленного взгляда. Сэм одёргивает сама себя. — Удивительно, но да. — Хорошо. Сдаётся мне, у тебя будет много работы. Сэм непонимающе хлопает глазами. Ловит взгляд Робин, направленный мимо собственного лица. Она смотрит за спину, туда, где эдемщики разгружают небольшой грузовик. В коробках проводка, панели и фотоэлементы. Солнечный свет бегает по металлическим частям, отскакивая на непроницаемые лица эдемщиков. Несмотря на природу и живописное окружение ранчо, она тут не в санатории. Эта маленькая сценка красноречиво напоминает ей об этом, возвращая на землю бренную. — Зачем им так много? — интересуется Сэм, раздувая огонь любопытства на тлеющих в груди углях. — Ты мне скажи. Но ей нечего сказать. Те батареи, что она собирала за всё это время лишь частично обеспечивали какие-то нужды, вроде подогрева воды или освещения закрытых теплиц. В целом электричество в долине подавалось с одного источника — станции, которую, как впрочем и всё остальное здесь, давно контролировали эдемщики. — Может, они решили податься в защитники природы? Робин не успевает дать ответа на вопрос. Один из эдемщиков массивной тенью застывает у стола. Лицо у него не доброе, но и не злое. Оно — никакое. Сэм поднимает голову, потом бровь. — Вставай. Пошли. Красноречивых изысканий ждать не приходится. Но Сэм они и не нужны. Ей нужна хоть какая-то прозрачность, чтобы знать, откуда ждать удара. Эдемщик методично сверлит ей дыру в голове своим взглядом: почти лоботомия, только медленная. — Я ещё не позавтракала. — У тебя назначено свидание. Сэм смотрит на Робин. Та качает головой, мол, лучше не пререкаться. Саманта поднимается, шагая мимо, но рука эдемщика сжимается на предплечье — пальцев хватает, чтобы охватить его полностью. Он чудом пристраивает свою ладонь аккурат меж двух синяков. — Для свидания нужно нарядится, — с постным лицом сообщает Сэм, глядя на свои босые ноги. Она возвращается уже в обуви, с убранными в хвост волосами и нездоровым оптимизмом в глазах. Ну или чем-то очень близким, возможно, самообманом. — Пошли. Он командует, она послушно тянется за ним к машине, глядя на то, как в остатках вчерашней грозы на земле расплываются радужные пятна бензина. Она так воодушевлённо воздвигала свой домик из лжи, что не заметила неустойчивости его фундамента. И теперь она уже по пояс в застывающем бетоне. Саманта понимает это слишком поздно. Когда машина сворачивает с дороги, что ведёт к Фолс Энду и едет куда-то вглубь леса. — Я думала, мы едем в мастерскую, — главное придать голосу подобие уверенности, но лёгкий налёт нервозности делает задание почти невыполнимым. — Нет. Это куда интереснее. Впервые за всё время лицо эдемщика украшает довольный звериный оскал. Сэм на какой-то момент даже думает, что её просто выволокут посреди леса, наденут мешок на голову и пустят холодную освобождающую пулю сквозь кости и мозг. По крайне мере, это бы всё упростило. Беспокойство залезает холодными руками ей под майку и сжимает тело. Сэм дышит. Всё ещё. Машина сбрасывает скорость и останавливается у излучины реки. Тихое живописное местечко в самый раз для пикников влюблённых парочек. Солнце рассыпает золото по зеркальной поверхности воды, нарушаемой только мелкими водомерками. Сэм хочется босиком пробежать по гладкой гальке, облизанной водой. Позволить реке обласкать истерзанную кожу. Уйти в глубину, окунутся в эту синеву с головой. Дать воде наполнить её глазницы, уши, лёгкие, пока они будут разрываться от жжения. Это временно, это пройдёт и наступит холодный покой. Но у неё строгий маршрут из пункта А в пункт Б с изломанной дорогой, на которой сплошные камни и колючие кусты. Саманта думает, что это начало конца. Она слышит неосторожно брошенные слова своим надтреснутым голосом: «Утопишь в реке во время «крещения»? Прекрасно!». Даже со всей этой позолоченной пыльцой в воздухе и птичьими трелями — это не прекрасно. Это уродливо. Вот, что её ждёт. Но пути Господни неисповедимы. А пути Джона Сида — вдвойне. Тут он всё-таки в чём-то больше бог, чем дьявол. Он стоит у берега. Напротив — двое людей. Одного из них Саманта с трудом, но узнаёт. Его зовут Билл, он тот темнокожий мужчина, что приказал ей выйти из машины в ночь, когда она пыталась сбежать из округа Хоуп. Второй — кто-то неизвестный и совсем бесплотный, мальчишка от силы лет семнадцати. Под глазами у него залегли тени. Они оба стоят на коленях со связанными позади руками. Речная вода изредка подступает, осторожно облизывая их ступни. — Джон, я привёз девчонку, как ты и сказал. На звук голоса эдемщика Сид оборачивается. В руках у него Слово Джозефа — их собственная библия. — Отлично! Наконец-то мы можем начать. Сэм хочется спросить, что именно начать. Сэм хочется спросить, какого чёрта. Сэм хочется сесть обратно в машину и вернуться на ранчо. Оно, конечно, не дом, но всё лучше, чем этот берег, камни на котором так больно впиваются в подошву. Она вся набита ватой и не может шевельнуться. Кто-то из эдемщиков вынимает лезвие и протягивает его Сиду. Он приближается к мальчишке, чьё лицо уже покрыто белой мраморной пылью ужаса. Вся его фигура, обнажённая до пояса, трясётся, а зубы сжаты так, будто он зверь, пытающийся не выпустить добычу. Вот только здесь добыча — он сам. Первая алая линия на его груди выдирает сдавленный хрип. Вторая — уже нечто похожее на крик. Саманта дёргается, но рука эдемщика удерживает её на месте. Джон чертит буквы методично с усердием мастера, рисующего шедевр, давит на лезвие, выскребая из-под рёбер парня болезненные стоны и умоляющие слова. — Пожалуйста, хватит! На последних словах Сэм закрывает глаза. Электрическая дробь пробивает её тело очередью, но картинка остаётся сочной и сквозь сжатые веки. Слишком уж красочные выходят у парнишки крики. — Каким прекрасным бы стал мир, если бы мы перестали прятать свои грехи… — воодушевлённо тянет Джон, срезая кусок кожи с выведенным «Тщеславие» на нём. Сэм не хочется тратить воздух, она напрягает лёгкие. Он понадобится ей в том вакууме, куда она так стремительно летит. Горячая боль от нехватки кислорода нагнетает и без того напряжённые мышцы. Сэм выпускает воздух, как сдувающийся воздушный шарик. Грудь опадает. Она не слышит больше стонов парня, но слышит голос чересчур близко: — В этом твоя проблема. Ты боишься взглянуть в лицо греху, — Сэм открывает глаза, чтобы уставиться на безумно-фанатичное лицо Джона. — Но это поправимо. Он протягивает ей заляпанное в крови лезвие такой же заляпанной в крови рукой. Саманта какое-то мгновение соображает, что происходит, как вышедшая из строя система, что никак не может обработать данные. Перед глазами у неё синий экран смерти. Смерти, потому что тут ей пропитан воздух. Синий, потому что это цвет Джона. Саманта не осмеливается сказать это полярное его любимому «да» слово, а потому просто мотает головой, как упрямый баран. Джон делает еле заметное движение рукой, и парнишка вновь начинает выть, как терзаемый зверёныш от руки эдемщика, нарочно давящего ему на место вырезанной плоти. Сэм тут же берётся за нож. Липкая кровь пачкает ей пальцы, словно мазками краски покрывая её собственные шрамы на ладонях. Она проходит к поднятому с колен Биллу и застывает, стараясь не смотреть на его лицо. — Обнажить и вырезать грех и в половину не так сложно, как искупить его. Но и на это нужна смелость. Я покажу тебе. Это «я покажу тебе» звучит ужасно знакомым. Вспомнить, от кого она это слышала, Сэм не успевает. Она так и застывает, как будто закатанная в гипс, когда грудь Джона прижимается к её спине, а руки сжимают её собственные. Она марионетка, манекен, которым двигают с соответствующей лёгкостью. Кладут левую ладонь на плечо Билла, а правую подносят к его ключицам. Лезвие проходит по коже, пускает кровь. Билл не кричит, только стонет сквозь зубы. Сэм боится вздохнуть. Она стоит настолько вплотную, что чувствует, как на позвонок ей давит коронка ключа, что Джон носит на шее. Всё это будто какой-то очень извращённый танец, в котором ведёт не она. Она только следует за выверенными движениям, чувствуя, как возле её лопаток быстро бьётся чужое сердце. Сэм невыносимо жарко. Она чувствует, как Джон бородой касается её шеи, когда произносит над самым ухом по буквам: — А-Л-Ч-Н-О-С-Т-Ь. Но с английским языком у Сэм всё нормально. У неё с головой не очень. Потому что будь это не так, она бы не стояла тут, чувствуя хрустящие в позвонках хребта искры. — Видишь. Джон отступает и пришпиливает второй кусок кожи на столб рядом с первым. Сэм трясётся, как лист на ветру. Сквозь пальцы у неё сочится кровь. Никто кроме неё самой не воспринимает происходящее, как что-то из ряда вон выходящее. Эдемщики всё так же непроницаемы. Джон всё так же по-сумасшедшему воодушевлён. Вокруг будто пляшут черти: «Вот это здорово мы придумали извести девчонку, стереть её кости до состояния извёстки, ободрать её нервы, как старые электропровода. Давай ещё!». Сэм не успевает прийти в себя от произошедшего, как получивший команду эдемщик вытаскивает кого-то из машины. Безмолвный крик так и застывает поперёк горла, когда с «новичка» сдирают мешок и ставят рядом с остальными. Это Томас. Томас, который по её предположению, уже удобряет землю Монтаны своим прахом. Томас, который был таким грозным в той комнате бункера. Томас, который так мечтал прошить грудную клетку Джона Сида не только яростным взглядом, но и свинцом. Томас, который ещё, мать его, жив. Одно дело — думать о смерти, как об отдалённом событии. Другое — смотреть на неё в упор. — Ты долго прятался в тени, прятал свои богопротивные поступки. Но Бог видит всё. И он ничего не оставляет безнаказанным. — Да пошёл ты, — перемалывает сквозь зубы Томас. — Больной ублюдок. — В тебе говорит зависть. Я понимаю. И поэтому окажу тебе милосердие, какого ещё ни разу никому не оказывал, — Джон склоняется к уху пленника и шепчет уже совсем без вдохновения, скорее угрожающе. — Я мог бы собственными руками выдавить из тебя все твои греховные помыслы, но лучше оставлю это ей. Сэм сжимает губы, дыша беспокойно, урывками. — Я не хочу… — слабым голосом выдавливает она из глотки. Но её желания здесь никого не волнуют. Ствол пистолета в руке эдемщика холодит Томасу затылок. Сэм ступает ближе, а под ногами словно разверзается ад и с каждым шагом ей пережимает горло. Томас смотрит затравлено и зло. В его глазах неоновыми надписями горит «Всё могло бы быть по-другому. Мы могли бы быть командой». — Ну что, ты довольна своим положением? Она не злится. Не имеет такого права. Только разжимает сухие губы и тихо произносит: — Прости меня. Сэм часто моргает, чтобы удержать тяжёлые бусины слёз на ресницах. Так часто, что с трудом видит, что вообще делает и от того надпись «Зависть» выходит кривой. Но какая уж тут к чёрту каллиграфия. Руки скользкие от крови и трясутся. Кусок чужой плоти такой горячий, что кажется сейчас сплавится с её собственной кожей. Сэм берёт степлер, металл которого кажется обжигающе-ледяным. Сил надавить у неё не хватает. Это быстрым движением делает Джон. Сэм не может опустить рук, не знает куда их деть. Перепачканные в крови ладони будто инородные предметы и ей вовсе не принадлежат. Она слышит хруст гравия под ногами Джона, когда он приближается. Тёплые ладони ложатся на её мертвецки-ледяное лицо, стирают мокрые солёные дорожки с щёк в каком-то отвратительно-заботливом жесте. — Теперь ты знаешь, что даже самую зачерствелую зависть можно вырезать. Джон вдруг наклоняется и целует её в лоб, как потерянного ребёнка. Сэм не шевелится. Сэм должна была добить его вчера вечером, а следом и себя. Но этот порочный круг уже слишком круглый и слишком порочный, чтобы можно было вырваться из него вот так просто.