Yes

«Выживает не самый сильный и не самый умный, а тот, кто лучше всех приспосабливается к изменениям» — Чарльз Дарвин.

Тут жарко, как в адском котле. Но Сэм варится в молчании. Хотя ей хочется схватиться за руку Джона, закричать не своим голосом «Не отдавай меня ему!». Но это не произведёт никакого эффекта. Это унизительно. Она не станет молить о милосердии, потому что здесь, где земля под ногами Джейкоба Сида обращается выжженным полем боя, ему нет места. Джейкоб — абсолютно точно солдат. И вовсе не потому что носит рубашку цвета хаки и не потому что на шее у него болтается военный медальон. Он солдат потому, что у него в глазах нет ничего, кроме доски с выдолбленными на ней приказами. Он солдат потому, что у него взгляд бойцовского пса. У Сэм сворачивается кровь от таких глаз. — Республиканцы, мусульмане, белые, чёрные, конформисты, атеисты… всё это просто слова, — тирада Джекоба изначально окрашена таким ледяным тоном, что к горлу подступает тошнота. — Есть только два вида людей: слабые и сильные. Её без лишних пререканий усаживают на стул. Сэм вырывается из цепких лап солдат, но это так же эффективно, как лечить сифилис подорожником. — Слабые понимают силу. Сильные — большую силу. Но в конце концов, для каждого найдётся своё место. Слабые — сгниют и станут почвой, по которой станут ходить сильные. Спроси себя, кто ты и кем ты хочешь быть. Кормом червям? Удар отключает её сразу. Ощущение будто ей грудь прижигают догорающим бычком сигареты. Назойливый звук скрипа по стеклу сверлит затылок, пробирается сквозь кости черепной коробки и сонм демонов, снующих внутри неё. Сэм открывает глаза, чтобы рухнуть в темноту. Но темнота обволакивает. Саманта складывается пополам, зажимая пульсирующие виски коленями. Ей не больно. Ей даже не страшно. Ей пусто. Нужно поднять белый флаг на этом поле сражения. Но из белого у Сэм только белки глаз, устремлённых в темноту. Да и сражение начинается позже. Она слышит щелчок перезаряжаемого пистолета. А у неё для защиты разве что руки — канатами безвольно висящие вдоль тела, пока Сэм поднимается на ноги. Первый выстрел пробивает штукатурку на потолке. Она всегда была желтовато-грязной от дождевой воды. Это место — её дом. Но Сэм бездомная бродяжка, осевшая, как неразмешанный сахар в стакане, на дне. Это место — было её домом. Задолго до того, как река под названием «суровая реальность» прорвала дамбу её юной жизни. Второй выстрел пролетает рядом с ногами. Ещё на сантиметра три выше и правее — раздробил бы коленную чашечку. Сэм не издаёт звуков. Пятится назад. Она видит лицо человека по ту сторону дула. Он совсем не похож, но что-то внутри говорит ей, что это отец. Перед третьим Сэм дёргается. Впечатывается в стену. В голове дико, нервно. В голове бьётся «Тебя нет. Это всё не по-настоящему». Отец ушёл первым в безмолвный сумрак тьмы, оставив её и мать тонуть в непонимании и горе. Он ушёл за Элис, пытаясь догнать её ускользающий призрак, раскачиваясь на собственном ремне, обёрнутом вокруг шеи. Сэм разворачивается и идёт вдоль стены, скользя пальцами по старым шершавым обоям в цветочек. Она ненавидела эти обои. — Здесь или ты, или тебя. Кем ты хочешь быть? — голос врывается в сознание из ниоткуда. Он натянутый и тихий, твёрдый, как гранитная плита. Выстрелов больше нет. Не слышно даже шагов. Где-то играет пластинка. Марвин Гэй поёт «Что происходит? *», а Сэм не знает ответа. Тусклые обрывки света падают сквозь дырявую крышу. Сэм выходит в коридор. Направо кухня, налево прогнившая лестница. Она могла бы дойти вслепую — слишком хорошо она знает эти стены и эти комнаты. Она идёт в столовую — медленным шагом умирающего солдата, брошенного своими же людьми в горячей точке. Без оружия, без провианта, без шанса на спасение. Стены горбятся, штукатурка с потолка сыплется ей на волосы, как хлопья свежего снега. Очередной выстрел проходит слишком близко к её плечу, даже задевает кожу. У Сэм ощущение, что для охотника и жертвы в этом лабиринте картонных стен её детского дома время течёт по-разному. Она движется медленно, но он всё равно не может её догнать. — Взгляни в лицо своему страху и сражайся с ним. Или подохни, — снова голос. Сэм почти уверена, что это голос Джейкоба. Он доносится до неё словно сквозь передатчик. «Хьюстон, у нас проблемы». Хьюстон уже не поможет, потому что все люки сорваны, все блоки разгерметизированы и все спасательные капсулы давно выбросило в открытый космос. В серванте стоит дорогой японский сервиз, который за всю её жизнь так ни разу и не использовали. Выстрел разносит тарелки на куски, следом разлетаются чашки. Нарисованные на фарфоре листья сыпятся на пол, увлекая за собой тень буфета. Затхлый запах сырости просачивается сквозь её рот, разлагается в лёгких. — На том асфальте должна была лежать ты. Это больше не голос Джейкоба. Во всяком случае, Сэм кажется, что нет. Воздух пузырится в лёгких и закипает. Её сбивают с ног, отчего Саманта падает вперёд, на осколки. Ладони сочатся соком из вен, как спелые плоды. Фигура, так напоминающая отца, хватает её за майку позади и переворачивает на спину рывком. Сэм чувствует удар по лицу прикладом оружия. Она вспоминает размытые Блажью акварельные картинки. Опирается на локоть, чтобы подняться на колени. Боль занимает собой каждый квадратный сантиметр её тела. Но она другой природы и другой породы. Она изламывает тело — под одному удару на каждый сустав. Сэм кажется она тут уже целую вечность, закованная в этот ящик Шрёдингера — одновременно и мёртвая, и живая. — Ты не сделаешь мне больнее, чем я сама. Ей сжимают горло холодными руками, выдавливая воздух с хрипом. Сэм ногами толкает противника в сторону. У него из рук вываливается пистолет. Он стоит и смотрит на неё, не делая попытки броситься и разорвать в клочья. — Ты с самого детства была неправильной. Ты была сломана изначально. Разве ты не помнишь? Сэм мотает головой. Она убеждена, что люди не рождаются монстрами, но не знает, где проходит секущая «испорченности». Где прямая на графике её жизни вдруг становится ломанной. — Да, я помню. Я помню, что на Рождество после школьного спектакля директор сказал: «Вы, должно быть, гордитесь дочерью?», будто дочь всегда была одна. Я помню, что желала, чтобы её никогда не было. Помню, что говорила «Зачем она, когда есть я?». Но Элис была. Была всегда. — Убей меня, так же как и её. Убей, чтобы стать сильнее. Сэм игнорирует слова, поднимая пистолет с пола. — И знаешь, что интересно? Она была и всегда будет. От этого нельзя сбежать. Вся её жизнь — лента Мёбиуса. А она сама — девочка, забытая в этом доме. Запертая в коробке из воспоминаний детства, внутренние стенки которой оклеены дурацкими обоями в цветочек. Этот дом — старая городская легенда, которую она год за годом обходила стороной, гуляя по лабиринтам собственного измученного сознания. В этом доме пусто. Тут нет ничего, кроме истлевающей мебели и старой посуды. Но Сэм вдруг делает невероятное открытие. Эврика! Девочка, забытая в этих стенах, никогда не была одинока. Она всегда здесь одна, но не одинока. Потому что сквозь все эти годы, сквозь летящие листки календаря, сквозь струпья на изодранных в попытке выбраться отсюда коленях и руках — Элис была с ней. Сэм улыбается, как улыбаются наркоманы, получившие свой золотой укол**. Приставляет ствол к виску. — Ты во мне, а я в тебе. Вместо выстрела её дёргают назад, словно щенка, которого пытались утопить, но передумали в последний момент. Сэм впечатывается спиной в стул, невольно хватается за что-то рукой, чувствуя, будто теряет равновесие. Верёвка, за которую она схватилась, рвётся. В ладони у неё остаётся военный медальон Джейкоба Сида с выбитыми на нём стальными буквами, похожими на шрамы. Сэм не может остановить вращение волчка-мира вокруг. Она не знает, насколько была близка к тому, чтобы застрелить себя и был ли пистолет реален. Зато знает, что точно пришла в себя. Знает, потому что сейчас ей уже больше хочется прислонить пистолет к нависающему над ней лицу Джейкоба. Его горячее дыхание жжёт ей и без того пылающие щёки. — Если бы всё зависело от меня — ты была бы уже мертва. Сэм молчит. Губы против воли складываются в дебильную улыбку (или это не сошла прежняя), которую бы в пору отдирать, как клейкую ленту. Саманта медленно сползает по стулу. Назад к ранчо она возвращается одна и пешком, упираясь в закат. Идёт босиком, держа обувь в руке, по нагретому за день асфальту, пробирающему теплом всё нутро, в котором гуляет ветер. Солнце выгорает, прожигая небо, словно кто-то приложил окурок к старой фотографии. Сэм идёт, не смотря под ноги и когда доходит — ступни распухают от впивающихся в нежную кожу камней, иголок и сучков. Ветер следует за ней, с необычайной лёгкостью срывает корки крови со старых болячек, обнажая борозды шрамов. Она вдыхает этот поток воздуха с жадностью астматика. Через несколько миль Сэм сама не замечает, как начинает напевать какую-то бессмысленную песенку. На наблюдательной вышке уже зажигают огни, когда Саманта доходит до ранчо. Она издалека видит, что в мастерской горит свет — Эллиот всё ещё там. Но идти к нему Сэм совсем не хочется. Вместо этого она сворачивает к лестнице и идёт в местный sancta sanctorum — святая святых. Сэм открывает дверь без стука. Сегодня она не собирается полировать все свои поступки позолотой приторной вежливости и субординации. Она подходит, чтобы кинуть на стол военный медальон Джейкоба. Он звенит от удара о металлическую поверхность и застывает между отвёрткой, шилом и ножом для мяса. Чудесная коллекция, если вы предпочитаете проводить досуг за потрошением людей. Во всех смыслах. — Если ты пытался меня убить, вынуждена тебя разочаровать: я всё ещё жива. Зато можешь без зазрения совести прикончить меня, как гонца, принесшего плохие вести. Джон недовольно цокает языком и качает головой. — Когда же ты поймёшь, милая, я не пытаюсь отнять у тебя жизнь. Я пытаюсь её тебе вернуть. И все мои поступки продиктованы только благими намерениями. — Благими намерениями обычно вымощена дорога в ад. Сэм думает, что ад вовсе не такой, каким его всегда рисуют люди. Там нет языков пламени, никто не сдирает с тебя кожу заживо и черти не жарят грешников на сковородках, где они лопаются, как воздушная кукуруза. Ад — ледяной до дрожи, пустой и очень одинокий. Шаги Джона в полумраке отдаются в ней самой ударами сердца о костяную клетку. Сэм не шевелится, только опускает голову, как стыдливая блудница на исповеди. Ей кажется, что после пережитого в гостях у его безумной семейки она уже не должна боятся самого Джона, но почему-то тело пробивает дрожью. Если это, конечно, вообще страх. Он касается её подбородка, силой заставляя поднять голову и взглянуть в глаза. А потом произносит спокойно, будто между ними тринадцать миль свободного падения, а не пара сантиметров: — Вот только мы уже здесь. Оглянись вокруг. Мир рушится, гниёт и горит. И каждое слово с телеэкранов, из заголовков газет лишь подливает масла в огонь. Религиозная пропаганда Отца Джозефа — явно не самое романтичное, что она слышала в собственной жизни. Но даже эти слова сказанные таким проникновенным слегка хриплым голосом заставляют Сэм сжаться и мысленно молить о продолжении пощаде. — Только чистые души, незапятнанные грязью этого мира, достигнут врат Эдема. Вот что мы делаем. Вот что Отец делает. О, нет. Если ей нет места в раю, то ему и подавно. Выходит, они оба будут гореть в адском котле. Возможно, вместе. Она чувствует прикосновение губ жгучим металлом. Ей бы положить руку на библию и просить прощения у тех, кто сверху. Но рука Сэм не на обложке книги, она на его груди. Под ней бьётся сердце, словно напоминая, что всё это взаправду и он всё-таки не такой уж чёрт. Хотя всё это чертовски неправильно. Сэм изгибается от этой мысли, от дурмана в голове. Каждой твари по паре, да? Но ей это не нужно. Она и одна неплохо справлялась. Она позволяет себе секунду слабости, за которую ненавидит себя так же сильно, как и его. Потом придаёт силы своим рукам и вырывается, отталкивается, как от полярного её заряду магнита. Кажется задевает какой-то из пыточных инструментов. Тот со звоном падает. Сэм перешагивает через него и через себя, чтобы уйти в темноту. Пока только ночи. До собственной спальни она добирается бегом, будто преследуемая чем-то. Сэм как не кстати вспоминает слова Фэйт: «оно породило обострённое чувство привязанности…», но отчего привязана она? Да и уже по ходу дела не просто привязана, а прикручена, привинчена болтами и саморезами для надёжности. Хлопает дверь. Вырви это. Вытрави. Выскреби. Что угодно делай, но избавь меня от себя. Сэм беспомощно съезжает по двери. Ночь будет долгой.