Yes

«Я соскользнула на глубину, Я в своей голове. Я не могу отдышаться» — Ruelle.

Макс оказывается эдемщиком из долины Холланд. Ну просто невероятная удача. Пешки-солдатики с наступлением темноты начинают собираться вокруг ранчо. Хозяина нет, хозяин празднует со своей семейкой. Ранчо предоставлено эдемщикам до первых лучей солнца. Когда оно окончательно проваливается в рыхлый горизонт, жара ослабляет свою мёртвую хватку, позволяя дышать свободнее и обосноваться на улице, со звоном вытаскивая ящики с алкоголем. Сэм считает минуты до момента, когда она пожалеет о своём решении, и последствия картечью раздробят ей грудь. Раз. Два. Три. Ничего не происходит. Макс открывает дверь, пропуская её в тихое нутро дома. Все эдемщики снаружи — слышно, как они палят по бутылкам и распевают религиозные песенки примерно одного содержания. «Он наш пастырь, и мы его стадо. Он наш капитан, и наши суда близки к причалу. Он наш хранитель, он сбережёт нас от гнева. Он наш Отец и он проведёт нас по этому пути»*. Она похожа на другую назойливую песню о другом человеке. Но Эмили нет до неё никакого дела, для Эмили — это набор слов. К счастью, никто не узнаёт под личиной Эмили Саманту. Робин нет, Эллиота тоже. Остальные — слишком заняты, чтобы обращать внимание на то, с кем там притащился очередной солдатик. Макс приносит в гостиную бутылку с вином. Сэм не любит вино, но Эмили улыбается, находя в этом долю эстетичности. Конфуций говорил: «Если ты ненавидишь — значит тебя победили», а Сэм до одури не хочется уходить побеждённой. Она лучше с головой нырнёт в этот порочный омут, чем признается в поражении. Раз. Два. Три. Сэм забирает бутылку и делает глоток прямо из горла. Бокалов на тонких хрустальных ножках здесь нет. — Мне вот всегда было интересно, вы правда все такие чистые и безгрешные, какими представляетесь? — В каком смысле? — он смотрит на её лицо с осоловелой улыбкой, хотя они даже не дошли до середины бутылки. — Ну вот вы вырезаете грехи, но у вас у самих никогда не бывает соблазна? Знаешь, искушения согрешить? — Ну, никто из нас не идеален. Смысл не в том, чтобы быть святым, — пожимает плечами. — Тогда в чём? — В том, чтобы согрешив, не бояться сказать «да». «Да, я грешен», но и «Да, я хочу искупить этот грех». Саманта всеми фибрами души пытается не делать вид, что это надоедливое слово тут — третий лишний. Эмили только облизывает губы от кисловатого нектара, что жжёт глотку и грудь, но как-то по-приятному. Конечно, эдемщики не давали обета безбрачия и не заковывали себя в пояса верности общему делу. Пользуются случаем, когда он выпадает. Молятся в спальнях, превращая кровать в алтарь. Раз. Два. Три. — Даже Джон знает, что такое грех. Что уж говорить о нас. Это «даже», возводящее его в ранг почти божества, скрипит песком на зубах. Она сидит тут в целлофановом костюме Эмили-милашки, с бутылкой вина, малознакомым мужчиной и мыслями о том, как отвлечься, а разговор всё равно заходит о нём. Даже не будучи рядом, он умудряется перетягивать одеяло на себя. — А с чего вы вообще это взяли? Это сводит её с ума. Но не как чистые простыни, пахнущие горными травами из бутылки с ополаскивателем, не как тёплый глинтвейн в зимнюю стужу. Скорее уж как пластырь, который ты медленно отрываешь от раны, как скрип ногтями по стеклу. — Есть тут одна девчонка. Я правда сам её не видел, но про неё иногда говорят. Эмили изгибает бровь в притворном игривом интересе. Саманта сжимает зубы. — Да? И что про неё говорят? — Что она — подстилка. Так просто, как запятая в «Казнить, нельзя помиловать». Эмили глотает вина. Саманта им давится. — И ты согласен с вердиктом суда присяжных? — Не знаю. Говорят, она портит Сиду кровь. Но, скажу тебе по секрету, такого человека вообще никто не любит. Он тут всех может выпотрошить и себя в том числе, если это будет ценой к одобрению его старших братьев. Его боятся, вот и всё. — А ты, значит, за «настоящую любовь»? — Нет… Не думаю, что где-то на свете вообще есть «настоящая любовь», есть просто детальки пазла, которые хоть как-то можно соединить, а есть, которые нельзя. Так вот они — две крайне не подходящие детальки, которые портят всю картину. Может, она хороша в постели. А может, в чём я уверен, ему скоро надоест и она отправится туда же, куда отправляются все, кто не угодил Джону — под землю. Слова холодной льдинкой стекают у неё по горлу, оставляя леденящий след. И даже вино уже не может согреть. Макс говорит прямолинейно, не подмешивая в стакан с фанатичным восхищением Сидами и их делом крупинки здравого смысла. Они там всё равно не растворятся — не та химическая реакция. Зато внутри Сэм реагенты злости и «всенаплевательства» разбавленные катализатором в виде алкоголя начинают реагировать уж слишком бурно. Сэм поднимается, чтобы отставить бутылку и слишком уж уверенно для таких ватных ног движется к дивану, на котором сидит Макс. С такой уверенностью можно крепости брать, но Макс сдастся без боя. Потому что вино начинает действовать, потому что все мы не без греха. — Слышишь? Фейерверки пускают. Она перекидывает ногу, чтобы сесть ему на колени лицом к лицу. Макс спиной прижимается к спинке дивана, глядит на неё слегка удивлённо, но это удивление быстро смывается с его лица пьяной улыбкой. Саманта звучит абсолютно невинно. — Хочешь посмотреть? Она опускает руки к нему на плечи и склоняется, выбившимися прядями волос касаясь его щеки. Чувствует, как жёсткие ладони добираются до талии под майкой. — Мы же всё ещё говорим о фейерверках? Эмили кокетливо растягивает губы. Кладёт свои руки поверх чужих, поднимая их выше, а вместе с ними и майку. Макс снимает её, обличая все глупые мысли. Клин клином вышибают, да? Пока Эмили бесстыдно тянется к ремню штанов Макса, Сэм глядит на отражение в стекле фоторамки, что висит на стене. В нём отражается Эмили, не Саманта. У Эмили нет синяков. Эмили улыбается лёгкой улыбкой, когда с утра тянется поцеловать ещё спящего любимого. Эмили носит его футболки, готовя паршивый омлет из яиц и заботы. Об Эмили не ходят грязные слухи. В мире Эмили не существует Джона Сида. В мире Эмили тошнотворная утопия. В мире Эмили — пусто, как в кукольном домике, и сама она — пластиковая моделька. Раз. Два. Три. Он губами касается её ключиц. Сэм закрывает глаза. Её беспокойного дыхания не слышно за грохотом взрывов. Но в черноте собственной души у неё абсолютный штиль. Никаких фейерверков, будто там уже третье лето носят траур. Траур по Эмили, которая родилась мёртвой. У которой не было шанса на существование. Поцелуи спускаются ниже, Саманта руками впивается в плечи и нервно ёрзает. Раз. Два. Три. — А где твоя метка? — он выдыхает слова в ямку между ключиц, и они остаются лежать там. Взрывчатка всё же детонирует. Пусть и с опозданием. Сэм поначалу даже не обращает внимания, не переставая пережимать себе кислород этими нездоровыми намерениями. — Какая ещё метка? — Твой грех. Какой он? У тебя нет шрамов. Вообще-то шрамов у неё полно: и внутри, и снаружи. Но Максу нужен определённый. Тот, что получают все, кто оказывается в лапах эдемщиков. — Я… особый случай. Конвейер прелюдий замирает. Макс поднимает голову, чтобы взглянуть в её подёрнутые неправильными решениями глаза. — Ты не проходила ритуала? — заряды возбуждения бегают по ободку его радужки, но Макс будто враз трезвеет. — Ты сказала, что ты не новенькая. — Я не новенькая. Просто… — Просто что? Все здесь проходят ритуал очищения, — он поднимает футболку, чтобы показать жирный рубец на месте вырезанной кожи. — Кто ты вообще такая? — Я тебе уже сказала. — Да, — он перебивает. — Что ты работаешь с электричеством и что… Недосказанные слова остаются на его губах, затирая следы быстрых поцелуев Саманты. Макс смотрит ей в лицо какое-то время, пока маска Эмили под этим испепеляющий взглядом не плавится воском и не стекает ей на грудь. — Да нет, быть не может… Ты ведь не?.. Твою-то мать! Откровение проливается божественным светом, не меньше. Сэм сдирает ошмётки срезанного с Эмили-милашки лица с собственных щёк, которые теперь уже не держат напряжение игривой улыбки. Он толчком скидывает её с себя и вскакивает, как если бы под ним разверзся маленький ад. Сэм приземляется на подушки. — Ты разочарован? Он стоит рядом. Сэм тянет носок и подушечкой большого пальца проводит по торсу, словно Эмили, доживающая свои последние секунды, заставляет её это сделать. Но немилосердный Макс — ревнитель благочестия — скидывает ногу в сторону. — Ты сдурела нахрен? Мне проблемы не нужны! Снаружи всё ещё гремят фейрверки. Внутри всё ещё тихая гавань. Теперь уже даже мертвецки тихая. Сэм подбирает с пола майку, чтобы натянуть её обратно на своё «нетронутое» тело. Так иронично, что смешно до хруста в рёбрах. Но Сэм не смеётся, только спрашивает больше без искусственных игривых ноток: — А как же «смысл не в том, чтобы быть святым»? На шее у Макса пульсирует вена негодования. — Да причём тут это вообще?! Боже… с меня шкуру снимут! Сэм смотрит на полупустую бутылку вина, но интерес к алкоголю тает на глазах. Она только собирает растрёпанные волосы и хмыкает в ответ уже абсолютно безразлично: — С меня, вероятнее всего, тоже. Это тебе гарантия, что никто не узнает об этом неудавшемся рандеву. Приятно было пообщаться. Вот и конец твоего бала, Золушка. Надевай свой красный плащ и не морочь не-принцам головы, а то их откусит Большой Злой Волк. Сэм выбирается на улицу, где пахнет кострами и порохом. Вечер ещё не окончен, экскурсия по девяти кругам ада продолжается: «Посмотрите налево — вот искалеченные души горят в ледяном пламени. Посмотрите направо — вот черти варят отменный бульон из грешников. Посмотрите на себя — ваш дурацкий план провалился с треском». В голове у неё вдруг всплывают слова пастора Джерома. «Ты не видела Томаса?». Не видела. Но сегодня ничто не может помешать ей увидеть, если задуматься. Гулять, так гулять. А красный плащ можно надеть и с рассветом.