Yes

Дорога прямой стрелой врезается в тёмный горизонт, который заволокли гранитные тучи уже как пару миль. Дворники размазывают по лобовому стеклу мелкий снег, оставляя водянистые разводы. Она глядит на дорогу, игнорируя боль разорванного естества. В списке дел на ближайшие месяцы слишком много чекбоксов: снова обрести мать, сшить между собой клочки гордости и самоуважения, которые разметал сухой ветер в пустыне имени Саманты Монтгомери, смириться, смириться и снова смириться. Лицо у неё, как ксерокопия с фотографии в паспорте — хуже, кажется, не бывает. Воспалённые глаза впиваются в сырое асфальтовое покрытие, местами разбитое — на то это и глубинка на севере страны. Все познания о Монтане у неё ограничиваются словами «Штат сокровищ» и «Золото и серебро». Серебра тут достаточно: оно сыпется липкой пыльцой с неба. Золото она обнаруживает на своей руке. Это открытие какое-то неожиданное, будто она только сейчас вспомнила, что красивое обручальное кольцо всё ещё покоится на её пальце. Останавливает машину прямо на мосту. Внизу река: вязкая, как йогурт, в котором наверняка уже застыли все рыбы. Берег с двух сторон обступают засахаренные иглы сосен. С воды несёт промозглостью. Снег липнет на дрожащие ресницы. Она выходит как есть: в одной тонкой куртке. Уезжала так быстро, что прихватила лишь одну сумку с самым необходимым. Она подходит к парапету, без жалости сдирает с себя кольцо, как раб снимает ошейник. Вот он — тонкий золотой обруч, так похожий на браслеты, что дарили восточным рабыням в гаремах. Пустой внутри, такой же как и она сама, и мир сквозь него абсолютно монохромный. Один резкий замах. Она с остервенелой злостью швыряет кольцо, оно улетает куда-то в темноту, чтобы упасть в воду с практически неслышным звуком. Она просто надеется, что её прошлое пойдёт ко дну вместе с этой вещью. Как Венера игнорирует принятый в Солнечной системе порядок вращения, так Сэм игнорирует любые проблески сомнений внутри себя, мгновенно вырывая их с корнем голыми руками. Они жгут, как крапива, и все руки уже в красных волдырях, но оно того стоит. — Он точно будет молчать? Сэм глядит на Робин. У неё всё лицо в налёте сожаления, который делает его болезненно-серым, будто она персонаж с чёрно-белой фотографии под слоем пыли. — Да, точно. Большего ей не нужно. Она откидывается на сидение, не отдавая себе отчёта в том, что на губах и щеках изнутри уже появились язвы от постоянного механического воздействия зубами. Вспухшие автострады вен на руках приковывают внимание, Сэм нервно теребит пальцами край толстовки. Она объёмная, скроет всё, будь то кости, шрамы или собственные ошибки. Они сворачивают к больнице округа, где обычно пустынно и темно. В этот вечер тут светятся окна. Сэм остро реагирует на это. Никто и понятия не имеет, почему тут вдруг теплятся окна, но Сэм кажется, будто уже вся долина знает о замысле. Больница будто состоит из двух коробок. В первой стоит стол, а за ним сидит врач. Сэм смотрит на металлический блеск на его висках и успокаивает себя мыслью, что возраст обычно ровняется опыту. Хотя ей было бы спокойнее, окажись врач женщиной, Саманта знает, что это не то время, чтобы придираться. Вторая коробка виднеется за спиной доктора, проход огорожен шторкой. Кроме этого стола и пары стульев в комнате только ящики для медикаментов — абсолютно пустые, эдемщики давно тут всё обчистили. Доктор жестом руки приглашает её сесть, но у Сэм не гнутся ноги. Она чувствует себя так, будто сверху давит пресс, собирающийся размазать её по этому деревянному полу. Она на миг глядит на Робин, у той два горящих огонька надежды со словом «Нет» в каждой глазнице. — Давайте покончим с этим побыстрее. Она замирает, опираясь на спинку стула, как хромой на костыль. Доктор вздыхает и нарочито медленно выкладывает на эмалированный поднос металлические инструменты, вполне сгодившиеся бы для пыток. Сэм не смотрит на то, как они блестят в электрическом свете. Сэм смотрит на морщинистое и печальное лицо доктора. — Мой долг обязывает меня помогать людям, но моё сердце обязывает меня спросить, у вас точно есть объективная и серьёзная причина для этого? Сэм хлопает глазами. Капли злости начинают собираться на горле. У неё столько объективных и серьёзных причин, что на их перечисление уйдёт не один день, но Сэм просто хочет, чтобы всё это кончилось, а потому бросает коротко, надеясь, что так приблизится к финалу: — Можете не сомневаться. Может уже приступим? Раздражение фонит отовсюду. Сэм ногтями впивается в ладони. — Вы понимаете всю ответственность? — Понимаю. Доктор только сцепляет пальцы в замок, глядя на неё снизу вверх, как на малышку, потерявшую родителей в большом супермаркете. — Скажите мне ещё раз прямо сейчас: вы точно этого хотите? Сэм кажется, у неё сейчас лопнет сосуд в глазу. Она разжимает губы, чтобы чётко и громко проговорить без капли сомнения (оно всё задушено): — Да. Ядовитая решительность вытравливает все прочие чувства, зажатые внутри неё, как в газовой камере: страх, бессилие, злость. В таком дыму уже не разглядеть возможных исходов. — А ведь у тебя был шанс передумать. Ей кажется, это говорит доктор, но его тонкие губы плотно запаяны. По спине проходится не то что рой мурашек, по спине проходится ураган, начисто сносящий и без того шаткие укрепления. Сэм оборачивается, чтобы прикусить дрожащие губы в ответ на недобрый взгляд, выверяющий каждый сантиметр её тела в этом жидком свете. Она забитым ребёнком глядит на Робин, стоящую у дверей. Та поджимает губы. — Ты же обещала мне. — Прости, Сэм, но это грех. Так нельзя. Ребёнок ни в чём не виноват. Грех? А лгать кому-то о возможной помощи, а потом вот так подставлять — не грех? А отбирать у кого-то выбор — не грех? Страх жидким бетоном заполняет всё вокруг, Сэм даже не может пошевелиться, только смотреть, как Джон приближается, опуская ладонь на её живот. Даже сквозь толстовку рука жжёт ей кожу. Она ждёт чего угодно: злости за просчёт, обвинений в халатности, угроз. Сэм кажется, она бы не удивилась даже если бы он её ударил. Но вместо этого на прежде недовольном лице Сида появляется улыбка: привычная улыбка религиозного фанатика, будто речь идёт об очередной исповеди. — Это будет дитя Нового Эдема. У него всё так просто и воодушевлённо, что этой чумой вдохновения заражаются, кажется, даже доктор и Робин. Последняя невольно растягивает губы в умилительной улыбке. Не берёт только Сэм. У неё иммунитет. — Я не собираюсь выполнять ваш демографический план рая, ясно? Я от него избавлюсь. С вновь вернувшейся силой она скидывает руку. В голове бьётся «Они запрут тебя в своём чёртовом бункере», и Сэм начинает трясти от этой мысли. Она смотрит с вызовом, не уходя в защиту, как обычно. Ярости в Сэм до рекордно высокого уровня. Не уменьшается, даже когда стул с грохотом падает, а она налетает на стол, ударяясь бедром. — О нет, ты его не тронешь. Я позабочусь об этом. Джон обеими руками упирается в столешницу, отрезая пути к бегству, но Сэм впервые не хочется бежать. Она не сжимается в его тени, как прежде, а скалит зубы, выгрызая ими право на этого ребёнка. Он минимум на пятьдесят процентов её, а может и на все девяносто. Достаточно, чтобы уничтожить это дьявольское отродье. — Да? А что если он вообще не твоя забота? — она нарочно жалит по самым уязвимым местам, вдруг обретая удивительную смелость. Сэм ходит по грани, она знает это, но если его так волнует жизнь этого уродца, он не посмеет её с этой грани столкнуть. — Думаешь победил, раз наказал Макса? Но может я спала с кем-то ещё, и у тебя вообще нет ни единого права на моего ребёнка? Немые свидетели чужой драмы сливаются со стенами, не делают ни единой попытки вмешаться. Доктор беззвучно выходит наружу, чтобы там закурить сигарету с чувством выполненного долга. Сердце у Сэм гремит залпами ракетниц, но тело будто облачено в броню. Её не прошибает даже когда Джон пальцами хватает её за подбородок, заглядывая в глаза, будто испытывая. Саманта непоколебима, она не станет прятать глаза, затаптывая это семя сомнения, которое сама же и посадила. Он думает, что стоит в центре её Вселенной, так пусть почувствует себя на периферии. — Тебе стоит быть по-нежнее с матерью твоего ребёнка. Несколько спокойных, как стоячий лёд на реке слов рушат весь карточный домик Саманты. Уверенности в них столько, что вся её ложь пеплом осыпается ей же на голову. Пальцы тут же разжимаются, и Джон, как пристыженный ребёнок отступает в сторону, давая Сэм дышать не его воздухом. Саманта подушечками пальцем полирует места прикосновений, стреляя злобными искрами в сторону партнёра по ребёнку (иначе назвать его у неё не выходит). Потом поворачивает голову, чтобы узреть стоящего в проходе Отца Джозефа. Его голова загораживает часть лампы в соседней комнате, и с такого положения он выглядит как святой образ с иконы — даже нимб на месте. — Пойдём со мной, — протянутая рука совсем не выглядит «рукой помощи». Но Сэм думает, что точно сделает что-то очень глупое, если останется с его братом в одной комнате ещё хоть на минуту. Она уверена, что знает абсолютно всё, что он может ей сказать. И чем больше приближается, тем сильнее укрепляется в своём решении выскоблить из себя ненужную проблему. Когда Джозеф Сид берёт её за руку, Сэм на миг оборачивается, чтобы увидеть на лице Джона категоричность равную её собственной.