Yes

Оказаться в небольшой комнате, забитой медицинскими приборами, один на один с Джозефом Сидом — почти что смерти подобно. Сэм чувствует себя очень неуютно, мельком скользя взглядом по гинекологическому креслу. У противоположной стены стоит стол, Отец рукой указывает на стул напротив. У Сэм от недавнего вулкана остаётся только куча затвердевшей лавы, в которой она увязла по горло. Она покорно садится. — Я знаю, что ты напугана и недоумеваешь, что происходит. Джозеф берёт второй стул, что стоит у стены и садится напротив, так что теперь они лицом к лицу, будто на допросе. — Вы ничего обо мне не знаете. Ей хочется сказать «вы ни черта обо мне не знаете», но Сэм откровенно боится скалиться в лицо лидеру целой, мать её, секты. Даже несмотря на то что Джозеф выглядит самым миролюбивым и понимающим из своей семейки. — У меня тоже был ребёнок. Дочь. Он протягивает руки ладонями вверх. Сэм только сейчас обращает внимание на татуировку с красивой девушкой. Кто знает, может это его дочь? Прежде Сэм никогда не слышала о женщинах или детях в семейке Сидов. Фэйт — не в счёт, она не связана узами крови. Такие «Фэйт» приходят и уходят, Сэм знает, что их сменилось уже две или три. — Что с ней стало? Сэм невольно вкладывает руки в ладони Отца. Он вообще часто поддерживает с людьми тактильный контакт. Может в этом секрет его умения располагать? Джейкоб однозначно так не делает, а Джон прикасается к людям только, чтобы причинить им боль. — У Бога на всё свой план. И мы — только его часть. Исчерпывающе. Настолько, что предполагает огромное количество вариантов того, что случилось с его дочерью. Но здесь, в этой комнате, драма не его, а её. — Мне плевать. Вам меня не переубедить. Сэм стискивает зубы, будто через силу проглатывая все свои «я не хочу», «это не для меня», «это неправильно». Она стоит на своём, как вросший на десяток метров вглубь земли вековой дуб, но и Джозеф вовсе не шторм. Он не станет биться, кричать или стращать. По крайней мере, в открытую. Его слова — черви, что прогрызут корни векового дуба и свалят его на землю без усилий. — Как его звали? Патрик, верно? У Сэм такое чувство, что она съела горсть живых кузнечиков, и они зашевелились в животе. Она тянет руки, пытаясь убрать их, но пальцы Сида вдруг сжимают её ладони с удвоенной силой, не давая отдалиться. Перед глазами у неё пляшет мраморное лицо человека, носившего это имя. Человека, распявшего её, приколотившего к столешнице римскими гвоздями собственных слов и действий. — Откуда вам известно? Эдемщики не врали, когда говорили «Отец всё знает». — Я ведь сказал, я знаю, что ты чувствуешь, — у него уверенный и вкрадчивый голос, почему-то пробирающий её до трубчатых костей. — Пути Господни неисповедимы. Думаешь, я просил об этих видениях? Думаешь, я просил дать мне эту власть? Нет. Бог сам выбрал меня, сам вложил мне в руки силу спасать души. Он отвёл мне роль в своём плане, точно так же, как и тебе. И этот ребёнок тому доказательство. Самообладание медленно вытекает на пол, просачиваясь сквозь доски. Слишком глубоко всё это было похоронено, чтобы сейчас так легко достать из-под земли. Нет, оно так глубоко, что тектонические плиты разойдутся и широты станут лопаться, как струны, если попытаться докопаться. Столько лет, в конце концов. — Его вообще не должно было быть. Врач сказал, у меня может не быть детей. Джозеф улыбается. Именно такой улыбкой, которая заставляет его последователей отдавать жизнь за своего Отца. — Но он есть. Разве это не чудо? Сэм кривит губы. — Может в таком случае Бог сотворит ещё одно и чудесным образом избавит меня от него? Она почти уверена, что такое не сойдёт ей с рук и морально готовится к удару. Но это стратегия, апробированная на Джоне. Джозеф — другой. Он молчит какое-то время, выпуская наконец её руки и поднимаясь со стула. — Скажи мне, Саманта, почему ты ушла, оставив свою сестру в тот день? Каждое слово просчитано настолько, что она оказывается абсолютно беззащитной, как гладиатор перед императором. Ты, может, и победил зверей и воинов, но ты уязвим перед занесённой рукой. — Я не хочу об этом говорить. Она отворачивается, не столько, чтобы не глядеть на лицо Отца, сколько, чтобы не давать ему глядеть на своё. — Ты хотела быть нужной, но твои родители отталкивали тебя. Так же, как ты сейчас поступаешь с этим ребёнком. Выходит, мы все — просто копия с предыдущих поколений? И мы все обречены проходить тем же путём? Сэм протестует, хотя на языке только расплывчатые фразы и ничего конкретного, что можно было бы положить на весы против слов Джозефа Сида на другой чаше. — Это совсем другое. Сквозь белую ткань рубашки у него просвечивают птицы под ключицами. Им бы место в венах, но вместо этого в синих трубопроводах гудит кровь. — Ты знаешь, что приёмные родители Джона были верующими людьми? Но их вера была неправильной, в ней не было Господа, она отравляла их разум, заставляя делать ужасные вещи, — Сэм хочется закусить губу и твердить себе «плевать-плевать-плевать-плевать». Никаких оправданий теория о его жизни ей не даст, практика же не дала. — Быть может, Бог дал шанс вам обоим стать лучше, чем были ваши родители? У Сэм кончились аргументы, зато полно бараньей упёртости. Вот только ей Джозефа Сида не возьмёшь, у него упорства ещё больше. Оно вперемешку с железной уверенностью и делает из него того ещё психопата, который, Сэм уверена, не остановится даже если у него на руках не останется не то что козырей, а вообще карт. Он быстрее мир уничтожит, чем откажется от своих веры и убеждений. — Тебе не нужно бояться. За вратами Эдема вы оба будете в безопасности. Но Сэм не хочет ни в какой Эдем. Ей надоело жить «за вратами». Она не собирается жертвовать своей жизнью, класть её на алтарь их веры только ради этого Омена, который всё равно никогда не будет принадлежать ей полностью. К ощущению бессильной злости добавляется ещё и ощущение смены статуса. Теперь она не столько шлюха, сколько суррогатная мать. Прекрасно. Почти повышение. Джозеф протягивает ей руку, но Сэм игнорирует её, сжимая зубы и не давая лишним словам вырваться наружу. Пусть думают, что победили. Они вместе выходят в черноту ночи, освещаемую светом нагретых электрических ламп за окнами больницы. Двое эдемщиков уже ждут Отца у его машины. Он на миг останавливается, заставляя остановиться и Сэм. Она упрямо молчит, глядя на собственную обувь. Усталость тянет к земле сильнее гравитации. — Подумай над моими словами. Бог не даёт нам больше, чем мы можем вынести, — сначала ей, по-отечески положив руку на плечо, потом обращаясь уже к Джону. — Позаботься о них. Это его «о них» сводит челюсть и сводит с ума. Будто она теперь вообще не рассматривается отдельным экземпляром, как подарочный пробник ополаскивателя, намертво приклеенный к бутылке с шампунем. Будто она накрепко пришита к Джону, а Джон к ребёнку. Весёленькая выходит семейка. Без заявки на близость, это точно. Отец наклоняется, чтобы поцеловать своего младшего брата в лоб, а потом что-то шепчет ему на ухо. Сэм стоит рядом, но всё равно ничего не слышит. — Да, Джозеф. Джон не смеет пререкаться, даже если ему и хочется. Лицо у него абсолютно смиренное. Отец почти что благословляющим своих потерянных детей взглядом смотрит на двух крайне неудобных друг для друга людей, на «две не сочетающиеся детальки» прежде, чем уйти. Когда красные фары его автомобиля скрываются за горизонтом, Сэм впервые за пределами больницы открывает рот. — Надеюсь, ты доволен. Вам нужно было дать мне сделать это здесь — безопасно и быстро, потому что я не оставлю своих попыток. И если одна из них приведёт к чему-то очень плохому — это будет на твоей совести, — вряд ли это сильно его напугает, но Сэм не может молчать. — Раз уж мне суждено попасть в ад, не думай, что ты этого избежишь. Не дожидаясь ответа, она обходит вторую машину и залезает за заднее сиденье, только потому что оно отделено от передних перегородкой. А отгородиться сейчас ей очень хочется, ведь так можно сделать вид, что эта цепь из титановых звеньев между ними не существует.