Yes

«Ты знаешь, Мэри, есть истина в вине и теле, религии и постели. Но я отыскал в тебе» — Игнац Деннер.

Сэм просыпается от чьего-то беспокойного дыхания рядом. Ей не снятся сны: ни кошмары, ни хорошие сны. Она впадает в состояние трупа с такой же лёгкостью, с какой выходит из него. Переворачивается на другой бок, чтобы обнаружить на противоположной половине кровати Джона. Сначала ей кажется, он не спит, но глаза медленно привыкают к темноте, в которой уже можно разглядеть поднимающуюся и опускающуюся от неровного дыхания грудь и лицо будто с отпечатком судороги. Она бы никогда не подумала, что ему могут снится кошмары. Они всегда приходят от болезненных язв внутри тебя, а уверенность в своей святости, как иммунитет. Но вряд ли это очередное позёрство, слишком уж натуральные выходят метания. Сэм приподнимается на локте, тянет руку, чтобы коснутся плеча. — Джон, проснись. Её шепот сыпется на простыни, застревает где-то между складок одеяла, которое покрывает его фигуру до пояса. В какой-то миг её толчок становится сильным (насколько может себе позволить тонкая рука) и тут же на горле смыкается кольцо пальцев. Воздух так и не успевает выйти, застревает в трахее. Сэм задыхается меньше минуты, пока расширенные в темноте угольные зрачки не опознают её лицо. Он разжимает руку. Она кашляет, потирая красные следы. Джон не извиняется. Перед ней — практически никогда. И уж точно не сейчас. Но к холоду привыкаешь так же, как и к теплу. А может, даже сильнее. Тут нет зрителей, нет света софитов (света вообще нет), а потому Саманта отчего-то теряет всякое желание ударить его побольнее. Ударить в эти позвонки на голой спине, обращённой к ней, когда он садится на край кровати. Пустить кровь — здоровое желание для травмированной дуры и форменного мудака. Но сейчас не хочется. Сейчас и без того холодно, отвержено и до мурашек. Сэм не встаёт. — Плохие сны? Всё когда-то бывает в первый раз. Сегодня впервые она — это притягивать. — Джаспер, — на половину нехотя и на четверть даже зло. Его имя, это как наложить анафему. Кажется, впервые ей не больнее. Сэм удивляется этому положению вещей, обдумывает его. Потом вместо того, чтобы повернуться на другой бок и заснуть, протягивает руку. — Иди сюда. Настойчивыми движениями она заставляет его лечь рядом. Впервые ниже: так, что её подбородок касается его головы. На стене нарисован крест, а у них перекрещены руки: его — закинута на талию, пальцами пересчитывает гряды позвонков, её — касается плеча. Второй рукой Сэм убирает растрепавшиеся волосы. Джон же лицо проекта, должен всегда выглядеть идеально. И не важно где: на исповеди, в рамке телевизора или у неё на груди. До него сквозь клетку ребер доносится тревожное трепетание сердца. — С ним всё кончено. Он больше не опасен. Не понятно, кого она пытается успокоить. Это же насколько глубоко корнями нужно уйти в чужую душу, чтобы даже после смерти её отравлять? Сэм кажется проблема в какой-то до горечи знакомой строчке, что где-то рядом. — Я грешник, Саманта, я такой грешник… — Что случилось? Она, конечно, не Отец, да и не священник в принципе. У неё нигде официально не прописано, что она обязана выслушивать его исповеди. Господи, да она ему даже не жена. Просто не хочется разжимать руки, отрывать губы от волос, пахнущих ладаном. — Я врал. Я думал, что моё прошлое надо мной не властно — не сейчас, когда Джозеф открыл мне истину. Но я солгал, потому что испугался правды, собственного греха. Вот оно. Acedia на тыльной стороне его ладони. Уныние вызывает пренебрежение ко всем этим христианским ценностям вроде любви и милосердия. Убеждать себя, что ты наказываешь грешников — одно. Делать это, чтобы заполнить пустоту — другое. А ещё оно эгоцентрично. Выходит, Джаспер со своей гордыней не далеко ушёл. Ты во мне, а я в тебе. Впервые он не возводит себя в ранг святого. — Я тоже врала, — так много раз, что сбилась со счёта. — В тот день, когда я попала в аварию, не было никакого оленя. Я просто отпустила управление. Это была изощрённая попытка суицида. И ещё Джаспер никогда не приходил в мою мастерскую. Это я там всё разбила. Полагаю, это уже тянет не только на «уныние», но и на «гнев». Она почти готова увидеть, как в его глазах «прыгай уже» сменится на «я тебя ещё и подтолкну». Но, кажется, её грудь поглощает его внутренний ад. Гармонично как-то выходит. На одну ночь должно хватить. — Я думал, ты сломаешься. Я был в этом уверен. Сэм молчит. Что уж там, она сама была в этом уверена. Впервые они хоть в чём-то сходятся. Впервые они засыпают почти одновременно. Правда, просыпаются по-разному. Когда свет красит теплыми тонами стены комнаты, Саманта уже не спит. У неё ноет спина от почти не меняющегося положения, но движения, которые она себе позволяет, ограничиваются дыханием и пальцем, следующим лабиринтами рисунков на коже. — Отпустишь меня? — спрашивает она, видя, как свет бликами играет в синих радужках, когда Джон открывает глаза. — Давно ты так лежишь? — Уже часа два. Не хотела тебя будить, — отзывается ровно, словно это простая дань уважения человеческим (?) чувствам. Он усмехается, будто она сморозила несусветную глупость. Тяжесть, придавливающая к матрасу пропадает, Сэм спускает ноги с кровати. Потом оборачивается через плечо, глядя на ещё толком не проснувшееся, но уже наглое и самоуверенное лицо Сида. То ли ударить его, то ли уколоть. Сэм выбирает вариант поглупее: придвигается и целует. Скучала она. Не по Джону, по этому ощущению. Параграфы взаимообязующие. Впервые она идёт в душ одна, а возвращаются они вдвоём.