Yes

«Он в порядке, она — сломлена. Он — океанские волны, она тонет» — Billie Eilish.

Когда закатное солнце оставляет на небе яркий масляный след, растекаясь по линии горизонта, Сэм послушно вылезает из салона машины, миновавшей охраняемые врата на северо-западе. — Зачем мы сюда приехали? От одного вида тяжёлых толстых дверей, в металл которых впитывается голос Отца из рупора над бункером, у Сэм внутри всё неприятно сжимается в липкий комок. Она никуда не выходит с ранчо, по крайней мере, без Джона, у которого свои понятия насчёт какого-никакого разнообразия в её жизни. Сэм смотрит, как он открывает дверь, нарочно игнорируя её вопрос и думает, что была бы рада даже проповеди. Только бы не слышать, как закрывается с глухим звуком дверь за спиной. У Сэм высокий порог физической боли, но даже спустя всё пережитое, порог моральной всё равно ниже уровня моря. — Ты ведь знаешь Рут, верно? Она идёт за спиной, а потому не видит лица. Зато по одному голосу догадывается, что на нём не следа прежней улыбки. В груди медленно закипает и пузырится воздух, готовый вот-вот прожечь ей грудную клетку. Щёлок необдуманных решений и резких слов уже вступил в реакцию. — Твою новую игрушку? Да. Была почти неделя, чтобы очертить её силуэт рядом с Джоном, как очерчивают труп на асфальте. Хватило времени на своеобразное знакомство. Рут контрастирует, ходит в красном: татуировки бордовыми чернилами на плечах сливаются с киноварью на её одежде. Рут похожа на цветок ликориса: внесёшь такой в дом и начнётся пожар. Угольки уже тлеют. — Она не зря носит это имя. Рут помогает мне исполнять волю Отца. Звучит почти как оправдание. Сэм косится на двери с окошками, на надписи на стенах и на ящики с припасами. Проглатывает ком в горле, видя, как открывается перед ней дверь небольшой комнаты с жидким красноватым светом лампы. Он не доползает до углов, высвечивает только центр комнаты. Там сидит человек. Сэм с трудом, но узнаёт в нём Билла, который был у реки вместе с Эллиотом и Томасом. Саманта помнит это так смутно, будто это было в другой жизни. Билла, пережившего не только этих двоих, но и Джаспера. Сказать бы «чудом пережившего», но Джон Сид не творит чудес. Он вообще не творит, только разрушает. — Что это значит? Саманта начинает медленно сжиматься. Ей хочется впитаться в стены, потому что она слишком хорошо знает, чем всё кончится. Джон — сплошное уравнение, но ответ на него один — боль. — Честность — великая добродетель. Нам нельзя уподобляться грешникам. Оглянись вокруг, Саманта. Ты видишь этих лгунов, что только и делают, что врут, пока мир умирает? Его слова впиваются в кожу длинными скобами. Сэм невольно пятится, слыша, как в голове бешено бьётся попавшейся в клетку пташкой: «Рут. Рут. Рут, чёрт её дери». Её накрывает одиночной ледяной волной чужого синего. Сэм падает на стул, так удачно оказавшийся позади, как раз напротив Билла, стоящего на коленях. Джон всего в десятке сантиметров, нависает, опираясь руками на подлокотники, но Саманте уже мерещится, что она прижата к холодному полу без возможности пошевелится, что кости трещат под чужой тяжестью, что она раздавлена, уничтожена без возможности востановления. — Но Отец не врёт, Отец учит нас честности. И я пытался донести до тебя это. И что я получил в ответ? — ты не посмеешь, ты не тронешь меня. Но Джон изобретательный чёрт. У него из голоса сочится неясная приглушённая злость. — Ложь, ложь и снова ложь. Можно сказать «Всё совсем не так, как ты подумал». Можно сказать «Прости, я не хотела». Но всякий раз, едва слова ростками пробиваются наружу, Сэм слышит крик какого-то пленника сквозь стены. Эти звуки душат надежду на милосердие на корню. С дьяволом нельзя договориться. Сэм приподнимается, руками упирается Джону в грудь, пытаясь оттолкнуть, но запястья тут же перехвачены кольцом пальцев. Это старый трюк, но беспроигрышный. Она дёргается, спиной вжимаясь в стул. — Не смей. Отпусти меня, — шипит, как гадюка, но её маленькие, пусть и ядовитые зубки бессильны перед бронёй праведности. Он глух к любым просьбам, мольбам, угрозам. У него безграничная власть в этой долине, и Рут прекрасно это знала. — Я бы простил тебе всю прошлую ложь, потому что знаю, что ты раскаиваешься, но после твоих же слов о доверии… это вдвойне грех. Лицемерие отравляет твой разум, застит тебе глаза, не даёт увидеть протянутые руки помощи. Руками помощи он зовёт те, что защёлкивают наручники на её запястьях, заведённых за спину. Сэм дёргается, но вырываться уже поздно: отсюда не сбежать. В комнате нет никаких инструментов для пыток, и можно было бы обнадёживающе подумать, что её ждёт настойчивая исповедь и религиозные тирады, но с Сидами никогда не бывает так просто. Джон обходит стул и снова приближается, заглядывая в лицо приторно-доверительно. — Всё, чего я хочу — честности. Просто скажи «Да»: «Да, я солгала», «Да, я хочу признаться». Проще некуда — всего одна переменная. Разжать зубы и дать ему то, что он так хочет получить. Но Сэм наизнанку выворачивает от такой перспективы. Спроси он её нормально, а не садистским способом. Просто попроси об откровении, а не выдирай его из горла окровавленными руками — и она бы сдалась. Но здесь, в мутном воспалённом свете, рядом с медленно умирающим Биллом, на которого она обречена смотреть, будучи прикованной к стулу она не может уверовать в компромисс. Вся обстановка вносит ясность. Нет ни единого шанса, что они договорятся мирно, что Джон поймёт её желание спасти чужую жизнь, её обещание придумать, как помочь. Он просто сделает всё по-своему, даже если она на коленях станет его умолять. — Нет, — сил хватает только на одно единственное слово. К несчастью, слишком полярное его любимому. Джон выпрямляется. Какое-то мгновение Сэм не понимает, что он собрался делать. Между пальцами у него оказывается пилюля, так похожая на ту, что когда-то ей в рот сунул Томас. Очевидно, эта куда более действенная. Саманта чувствует, как вязкое ощущение страха закутывает её в кокон — не пошевелиться. — Ты не посмеешь, — она дёргается, будто есть шанс остановить всё это. Джон улыбается. Как там они говорят? «Дьявол знает наши страхи»? Её страхи определённо. Таблетка состоит из смерти и страха. И только последнее предназначено ей. Первое достаётся Биллу, как только Джон надавливает пальцами на его челюсть и заставляет его проглотить собственный пропуск в руки медленной и мучительной смерти. — Вся наша жизнь — череда выборов. Нам приходится выбирать между грехом и святостью, светом и тьмой, — Билл заваливается на бок к ногам Сида. Тот переступает через него, будто он уже труп, хотя до этого ещё долгие часы. — У тебя есть целая ночь, чтобы сделать правильный выбор. Одно только слово, Сэмми. Правильный в его контексте — «сказать, где противоядие и кто его тебе дал». Вот только это выбор между одним мучением и другим. Сэм слышит приглушённые стоны сквозь кляп во рту Билла. А Джон, прежде чем уйти, вдруг наклоняется и отпечатывает ей на лбу поцелуй, хотя в голове у него только «Да». Да, она грешница; да, она это заслужила; да, это во благо Проекта. С такого ракурса он вроде как полностью оправдан.