Ведьмина Лисица

В Токио вставало солнце, его апельсиновые лучи освещали округу и даровали свет жизни всему сущему, в Больнице Тканава начинался новый рабочий день, кто-то сдавал свою ночную смену, а кто-то угрюмо глушил не первую кружку с кофе. Хару Соичи чуть более трех лет работает в этой больнице, и ему, не смотря на все не очень приятные моменты, нравилась эта работа. Пусть он не мог спасти всех, но помочь многим был в состоянии. Он был талантлив и умен, амбициозен и привлекателен. Почти совершенство! Более того, он еще и молод! Ему только через месяц исполнится двадцать шесть. Жизнь казалась просто великолепной. Сейчас часы показывали семь утра, но он был до неприличия свеж и бодр, проходил плановый осмотр его пациентов. Точнее той части, которая точно не могла дать ему хорошенькой затрещены за раннюю побудку. Потому он направился на этаж «Тихонь» (как миролюбиво звали пациентов, которые находились в коме). Обойдя несколько палат, он плавным и грациозным движением вплыл в пятьдесят пятую палату, где лежала маленькая девочка — первое серьезное испытание на пути бесстрастного специалиста. Он до сих пор помнил разъяренного мужчину и плачущую женщину, которая прижимала к себе маленького мальчика. Наверное, из всех своих пациентов, более всего его заботила судьба именно этой малышки. Хару часто приходил к ней даже не по обязательству, а просто так, для себя. Хоть это и было не правильно. Он находил какое-то странное удовольствие в наблюдениях за этим невероятным ребенком. Чудом было то, что девочка жила. Да, пусть с помощью врачей и аппаратуры, но за жизнь она держалась. Более того, она шла на поправку, как удивительно это не звучало, ее тело постепенно приходило в норму, раны зарастали, пусть и оставались шрамы, но те, словно чудеснейшим образом, начали с год назад заживать. Мозговая активность спустя время тоже пришла в норму. В остальном требовалось терпение и правильный подход врачей, но медицина на месте не стоит, как подбадривал себя молодой врач, возможно уже совсем скоро, через лет пять или семь она проснется. Зайдя в палату к пациентке, но даже не взглянув на нее, Хару бодро прошагал к окну и не спеша открыл шторы под уже привычный звук аппаратуры, солнечные лучи упали на маленькую фигурку лежавшую на кровати. Он не спешил оборачиваться и так знал, что его ждет: восковое неподвижное лицо, сильно отросшие после операций волосы, за которыми ухаживала нанятая сиделка (хорошо, что у ребенка богатые родители, которые могут себе это позволить), маленькие костлявые ручки, лежащие поверх одеяла, мертвенно бледная кожа… На препаратах далеко не уедешь.  — Ну что, Милена, пора вставать! Нам предстоит много дел. Для начала, я хочу сказать, что ты ровно три года как находишься в нашей больнице. Не думаю, что с этим можно поздравлять… — как только он медленно повернулся к девочке, так сразу и застыл. Удар по щеке оказался бодрящим. Он подскочил на месте ив два широких шага оказался у больничной койки. — Милена? Его голос дрожал. Девочка, которая три года лежала в коме, открыла глаза. И какие это были глаза! Хару мог поклясться, что никогда более он не видел таких прекрасных синих глаз. Они были яркие. Живые. Разумные.  — Это же чудо какое-то… — бормотал он, пока осматривал ребенка. Аппарат начал показывать учащенное сердцебиение. — Так, не пугайся я твой лечащий врач… А, черт, ты же не знаешь японского!!! Жди, я мигом! Только белый халат сверкнул в лучах весеннего рассвета.

***

После пробуждения Милены прошла неделя. Хару не мог нарадоваться, что ребенок пришел в сознание! Более того, ее глаза были понимающими, в них читался вопрос, паника, страх, но это было осмысленно! Ребенок не потерял способности мыслить — фантастика! За три года комы — просто невероятно… Да, ждал еще больший курс реабилитации, но самое ужасное уже позади, а как должны радоваться родители ребенка! В сознании живо всплыли образы прошлого. Хару не шел на работу, а летел. Забежав, он радостно поздоровался с девушками из регистратуры, улыбнулся пациентам, подмигнул нескольким сестрам и на крыльях упорхнул в кабинет начальника! Сегодня ночью пришел ответ из России. Как хорошо иметь дружеские отношения с ночной сменой! В кабинете начальника пахло свежезаваренным чаем, который почему-то всегда пах особенно отвратно. Но даже этот ненавистный запах не мог испортить настроения Хару. А потому он с миролюбивой улыбкой взглянул на своего, когда-то куратора, глав.врача.  — Соичи-кун! Рад видеть своего лучшего студента. Зачем пришел? Явно же не просто так увидеться… — пожилой мужчина устроился в кресле поудобнее и посмотрел с легкой улыбкой на счастливого юношу.  — Не льстите мне, Араши-сан! — горячо возразил Хару, хотя ему была приятна эта похвала. — Но вы правы, я пришел чтобы увидеть ответ родителей Милены, девочки из палаты пятьдесят пять… — Он говорил быстро и торопливо, просто сгорая от нетерпения, даже и не заметил, как его собеседник нахмурился.  — Видишь ли, Соичи-кун, родители девочки не смогли ответить…  — Как это, не смогли? Они совсем не рады? — молодой врач был в замешательстве.  — Нет... Понимаешь... Они мертвы. Умерли ровно в тот день, когда их дочь очнулась, вот такая история. — земля словно ушла из-под ног у Хару. Он не мог понять, как же это так? Эта девочка столько боролась за жизнь и ради чего? Ради жизни сироты? А как же ее лечение, курс реабилитации? Это же просто баснословно дорого!  — А как же..? — его голос дрожал. Но все было понятно и без слов.  — Было оплачено на полгода вперед. Но теперь, когда она очнулась, деньги перенаправим в реабилитацию, мы же заботимся о своих пациентах… — А у нее кто-нибудь остался в ее стране? В России? — Хару и сам не понимал своего волнения. Но он так надеялся услышать положительный ответ. У нее ведь и брат был…  — Да. Бабушка и дедушка, именно они прислали письмо и документы. Сначала там было написано, что по истечении средств, ребенка следовало отключить от аппаратуры и оставшиеся деньги либо вложить в похороны. И ей повезло очнуться именно сегодня!  — А они не могут ее забрать? — надежда еще горела в сердобольном сердце врача алым факелом.  — Они от нее отказались. — ответ поледовал грубее, чем следовало.  — Как? Как они могли… — тихо, почти не слышно шептал Хару. Он сжал кулаки до побелевших костяшек. — Эта малышка такого не заслужила… Это несправедливо…  — В мире много несправедливого. — философски рассудил главврач. — В любом случае, все, что ты мог и можешь для нее сделать — это лечить.  — Но курс реабилитации займет по предварительным подсчетам больше года! А тут только шесть месяцев! Это невозможно! — он запустил руку в свои черные непослушные волосы и ошалелыми глазами мазнул по лицу начальника лихорадочно о чем-то размышляя. И именно это лихорадочное безумие, плескавшееся в глазах напополам с решимостью ввело главного врача больницы в ступор. Он начал смутно догадываться о чем думает его лучший ученик. — А есть официальный документ об отказе от опекунства?  — Да прислали все документы по факсу вместе с письмом и чеками… Соичи-кун, ты же не думаешь о том…  — Дайте мне их, пожалуйста! — молодой еще парень согнулся в самом вежливом просящем поклоне. Сейчас он как никогда четко знал, что ему нужно. И зачем. В кабинете повисла безрадостная тишина.  — Она же гайдзин. Более того, даже не знает японского. Не известно что у нее в голове творится. Ты совершаешь большую ошибку… Послушай меня, ты еще молод и горяч…  — Пожалуйста, Араши-сан!  — Соичи-кун, я отдам их тебе только через неделю. На это время есть. Подумай. Сперва присмотрись к ней внимательней. Я понимаю, что ты добрый и жалостливый, даже слишком для врача, но достоин ли твоей заботы, жалости и жертвы этот ребенок? Просто подумай хорошо и не руби с плеча, договорились? Опека может загубить твою карьеру.  — Я вас услышал, Араши-сан.  — Вот и хорошо, теперь иди. — Джиро вздохнул с облегчением, когда этот упертый мальчишка почти перешагнул порог.  — Я… — Хару остановился, собрал всю оставшуюся силу в кулак и спросил. — Я могу увидеть это письмо?  — Возьми в регистратуре, одна из копий там. - последовал усталый ответ. Когда дверь за подчиненным закрылась, мужчина без сил упал на спинку удобного и мягкого кресла. Да, не так он видел начало такого прекрасного дня!

***

Хару шел совершенно потерянный, на его лице не было былой радостной улыбки, все веселье улетучилось. И какой разительный контраст был с тем, каким он зашел в кабинет главврача. Не разбирая толком дороги, молодой человек дошел до палаты, с номером пятьдесят пять. В руке было скомканный лист, в котором и был текст письма на английском. Он глухо ударился головой о дверь, если бы он мог, то, наверное, даже заплакал. Такое он видел впервые. Столько труда, бессонных ночей, денег в конце концов, было вложено в выздоровление этого ребенка, и что в итоге? Все напрасно? Бедняга даже разговаривать не может! Да что там! Она встать не способна, даже руку понять! Она беззащитнее младенца! Дышит и то с трудом… Ее случай - уникальный. Он не знал сколько стоял под дверью, но вскоре, решил зайти. Хару, конечно, боялся. Он не знал, как теперь смотреть в эти прекрасные глаза, которые недавно увидели мир вновь. Он так хотел, чтобы все это был только жуткий сон… Зашел в палату он бесшумно, уже приловчился, чтобы не потревожить сны пациентов. Но зря старался, девочка не спала. Милена смотрело в окно, ее веки были полуприкрыты. Окно в палату выходило так, что можно было увидеть восход и листья деревьев, посаженных вокруг больницы. Как только она услышала шорох халата, ее глаза распахнулись пошире, голову повернуть она не могла, мышцы пока не слушались, да еще долго слушаться не будут, хорошо, если бы хотя бы к тринадцати годам она могла сидеть. Соичи постарался подойти так, чтобы сесть рядом, в угле обзора ребенка. Он сел на табуретку, которая стояла рядом с кроватью. И молча всматривался в детские глаза. — Я даже не знаю, счастливица ты, или редкостная неудачница. — голова обессиленно склонилась к полу. — Ты меня даже не понимаешь… Не представляю, как тебе сейчас, должно быть страшно. Родителей рядом нет и никогда больше не будет, непонятно где и с кем, да еще и неспособна шевелиться и говорить. Я бы сошел с ума. — он поднял голову и устало, с жалостью посмотрел на ребенка. И он ожидал увидеть все в этих глазах, все что угодно, но только не понимание. И достаточно, по сути, взрослому человеку было невдомек, что в теле маленького ребенка живет другая душа, которая понимала, что человек перед ней — тот, кто помогал ей поправиться. И что он действительно ей сопереживает. Фергенхи слышала этот голос последнее время очень часто. Как тогда, когда налаживала работу эфирного тела. Этот голос было слышно только если долго и упорно прислушиваться, но он был. А это значило хоть какое-то спасение от одиночества, да, пусть она и не знала языка, но это незримая человеческая поддержка, это участие, ослабляло тоску и отчаяние. Она умела быть благодарной. И сейчас она понимала, что этому человеку плохо, что не может высказать словами, не способна сказать спасибо, но хотя бы передать через глаза, их выражение, то большое и бескрайнее «Спасибо». Это было в ее силах. Просто поддержать. Хару не помнил, когда он плакал в последний раз, может, в детстве? Но сейчас, видя эти большие синие глаза полные благодарности за все то время, что он был лечащим врачом этой девочки, он не мог сдержать слез. В порыве чувств, он схватил ее маленькую хрупкую ладонь, и спрятав лицо в одеяле заплакал. Ладонь была ужасно холодной. Слезы обжигающе горячими. Ему не нужны никакие дни на раздумье. Он не нуждался в чьих-то советах. Хару уже не представлял жизни без своей маленькой пациентки. И никогда не пожалеет о своем выборе. Его семья никогда не была дружелюбна с ним, его никогда не ценили, но Хару и не просил этого. И на врача он пошел из-за нереализованных детских комплексов, он желал быть нужным, так отчаянно, как может желать только человек. А кто еще нужнее в мире, чем врач? И так он выбрал для себя профессию, и ни сколько не пожалел о своем выборе. Ведь сейчас, сжимая костлявую детскую ладонь, он как никогда ранее чувствовал, что ей, маленькой девочке, он нужен. Что без него, без Хару, она не выживет. И вот так, через несколько недель Хару Соичи стал опекуном маленькой иностранки по имени Милена. А письмо от ее русских родственников осталось пылиться в комоде. И молодой человек надеялся ,что ему не придется рассказать Мелене об этой страшной истории всю правду. Здравствуйте, мы получили Ваше письмо. Благодарим за то, что известили нас. Но должны сообщить, что отец и мать ребенка погибли в авиакатастрофе. Средств, переведенных Вадимом Вищневецким, должно хватить еще на полгода. Девочку в России никто не ждет. Поскольку у ребенка есть двойное гражданство и ее бабушка со стороны матери японка, то мы также высылаем факсом документ о том, что мы не возьмем на себя опеку над ней. Если понадобятся еще документы — высылайте по адресу ХХХХХХХХХХХХХХ ХХХХХХХ ХХХХХХ ХХ ХХ ХХ.