Тысяча огоньков

      Арсению твердили: "Молчи". Его учили говорить по делу, не высказывать своих мыслей вслух. Учили держать всё волнующее в себе, не открываться людям. Но это было в детстве, ещё при царской России. Игорь же учил его молчать только "по-вампирски", не показывая лишний раз клыки, сдерживая алый поток в радужке при сильной жажде, чтобы у людей и мысли не возникло, что ты какой-то... другой. В своей семье, с женой и детьми, Попов не молчал. Не сдерживался. Он такой, какой он есть, от этого не уйти. Молодой отец общался с родными, играл, пользовался своей силой во благо на радость детишкам. "Папа, как серый волк, зубами — щёлк!" — говорила девочка, звонко заливаясь самым искренним хохотом. Арсений смеялся, Алёна тоже. Объяснять дочурке, что папа вовсе не волк, но зубами щелкнуть может, они не стали. Вырастет — поймёт. Выросла — стала любить ещё сильнее и благодарить, что не испугался, не ушёл. Но потом не стало и семьи.       Осознание как же он проебался приходило, словно волны в начале шторма — с каждой секундой жёстче и беспощаднее. Осознание того, как проебал свою тайну, репутацию, спокойную жизнь вампира-одиночки. Как он проебал себя. Сердце билось всё медленнее, что даже для вампирского ритма было ненормально и дико. Стоило что-то сказать, успокоить парня, который, кажется, вовсе не дышал, но что? Что сказать человеку, заставшего его за поглощением того, что течет в его же венах? Что сказать, чтобы не загнать себя в могилу, и, черт возьми, не потерять друга? Попов не знал, поэтому, поддаваясь какому-то человеческому порыву посочувствовать, потянул ладонь к Шастуну, в попытке приобнять.       Антону было дико. Даже не страшно, просто дико. Его коллега, друг, человек, которым он в тайне восхищался.. кто? Гребаный убийца, пожиратель жизни? Может он и его убьёт? Выпьет? Шастун же, вроде, оторвал его от обеда. Закусит ли Арсений им? Кажется, да, ведь зверь уже тянет к нему свои грешные руки, значит, остается только..       — Не смей меня, блять, трогать, хуев ты крово... — начал было орать парень, вжимаясь в закрытую дверь всем телом в попытке увернуться и защитить себя, но тот самый "кровосос" вовремя вспомнил про свои гребаные чары, рявкнув емкое:       — Тише.       И слегка сжал костлявое плечо.       Шастун замолк. Слова старшего чудесным образом подействовали на его сознание, успокаивая взбудораженные нервы парня. В голове — самый плотный и тягучий туман, перед глазами он. Умоляюще просит одним взглядом не кричать и выслушать. Антон выслушает. Говорить всё равно не сможет, даже при желании.       — Я прошу тебя, ради Дьявола, не бойся меня, — Сказано все с тем же бархатным и обволакивающим голосом, и тело парня перестало дрожать, заметно расслабив напряжённые от страха мышцы, — Вот так, молодец. А теперь без криков, — Попов убрал руку с плеча младшего, отстраняясь и говоря уже обычным голосом, — Моргни, если понял.       Сглотнув вязкую слюну, Антон медленно моргнул, не отрывая взгляд от измазанных кровью губ. Если бы он только знал чего ему будет стоить один единственный заход без стука.. Господи.       — Так не бывает, Арс, — просипел шатен, отводя взгляд куда-то в стену, подальше от уже обычно-синих глаз напротив, — Ты снова меня наебываешь, да? Это твои приколы? Нихуя не смешно, если что.       Его голос пропитан отчаянием, неверием, отвержением реальности и увиденного, блять, зрелища. Зверь внутри Арсения негодовал. "Я здесь. Почувствуй мою силу. Дай закончить то, что ты так спонтанно прервал", — кричало что-то внутри, но человек лишь сильнее сжал цепь. Антон — друг. Его трогать нельзя.       — Я.. Блять, Шаст, мне так жаль, — и клыки предательски тянутся к оголенной шее, не слушаясь хозяина. Что нужно делать с тем, кто увидел нечто запретное? Правильно. Обезвредить.       — Только посмей! — Пальцы сжали плечи Попова в попытке оттолкнуть, образумить. Только вот вампира не оттолкнуть. Он — сила. Древняя, как сам мир, сила, созданная уничтожить людей.       Шастун не боялся. Ему, блять, приказали не бояться. Тело колотило, но страха он не чувствовал, лишь тошноту от нервов, застрявшую где-то в горле. Горячий мокрый язык коснулся такой желанной длинной шеи, мазнув по ней раз, другой, третий, вызывая судороги по всему телу и влагу в уголках глаз.       — Нет, Арс, перестань, — молил он, всё так же сжимая плечи уже ослабевшими руками, но даже это ему было недоступно — Арсений сжал его запястья одной рукой и закинул ему за голову, — Арс, прекрати. Господи, блять, Попов, гори в Аду.       Зубы клацали у самого уха, так и порываясь укусить, обескровить. Антон не кричал. Этого его тоже лишили, как и движения, страха, и, в скором времени, жизни. Тот, кем он так восхищался, по-своему любил и уважал, сейчас так беззаботно и со всей страстью вылизывает его шею, порыкивая.       Зверь ликовал. Вот он — запах первобытного страха. Окутал жертву, не давая ей дернутся без его разрешения. Зверь наслаждался, играл, и Арс никак не мог его остановить, пока в воздухе витал запах разлитой жидкости вперемешку с живой, струящейся по венам Шастуна, невероятно горячей и сладкой кровью.       В коридоре кричали работники, потеряв что-то, и, вероятнее всего, их. Но это было где-то там, а здесь у них праздник для одного — высокий, вкусный, теплый, его коллега, друг, его Антон. А Антона трогать нельзя.       С диким рыком зверь в лице Попова отстраняется, отпуская руки своей жертвы и отшатываясь в сторону.       — Уходи. И не смей кому-либо рассказывать. Сожру и не подавлюсь, — смотря в сочную зелень глаз напротив, прошептал он и отошёл в сторону разлитой по полу высохшей кровяки. Нужно прибраться, пока никто не зашёл.       Шастун, отмерев, с шумом вдохнув в себя воздух и пошатываясь, выбежал из гримерки, с грохотом захлопнув дверь. Похуй, что их уже ждут на площадке. Ему нужно покурить.       Как прошёл оставшийся день — ни один, ни второй не помнили. Что-то делали, как-то натянуто улыбались и несмешно шутили, за что они, конечно, получат от Стаса, но это потом. Всё потом. Сейчас они по разным сторонам гримерки, не обращая внимания на команду, суетливо собирали вещи, разъезжаясь по домам. Попов — в Питер, Шастун — к себе, домой, подальше от места, где его чуть не убили.

х х х

      Арсений не спит. Не потому, что во сне вообще не нуждается, нет. Дело не в этом. Он думает, смотря на беззаботных, свободных людей за окном, — в Питере белые ночи, вся молодежь переехала из клубов на улицы города. Попов думает о съемках, о своей несдержанности, об ошарашенном взгляде Антона, о пряности той блядской шеи... Дьявол бы его побрал, каких усилий ему требовалось, чтобы не впиться в неё, сладко посасывая терпкую горячую кровь, и отпустить, лишь когда тело жертвы будет лишено столь манящего нектара. За такие мысли ему стыдно. Совесть всеми силами пытается ударить посильнее, заставляя Арсения вспомнить все. Сдавленное от страха дыхание, скулеж, переходящий в хрип, постепенно слабеющие руки на своих плечах, дрожь и застывшие в уголках зелёных глаз слезинки. Какое же он животное.       На мобильный приходят сообщения от обеспокоенных коллег, звонки, которые так и остаются не принятыми. Друзья и правда волнуются, Попов ведь никогда не уходит без предупреждения, а тут смотался на пару с Шастом, правда по разным сторонам. На телефон приходит СМС от того, от кого Арс и не надеялся его увидеть. Сережа видимо успел поделиться переживаниями и с Чеховым, ведь пришедшая весточка оказалась от не особо пекущегося за душу Арсения наставника, в виде ёмкого:       "Что случилось?"       Приглядывает за ним Игорь или нет, но все равно откуда-то знает повадки своего любимого воспитанника. Хотя, за сто лет совместной жизни можно и без надзора чувствовать все, что происходит с дорогим тебе человеком.

Почти сожрал коллегу.

— Незамедлительно отвечает мужчина, игнорируя все остальные сообщения кроме этого. Игорь — отдельная тема в жизни воспитанника. Одна из самых личных, на одном уровне с давно погибшей семьёй.       "Арсений, ты — долбоёб."       Мужчина горько усмехается — наставник чертовски прав. Да, он долбоеб, он так и не научился сдерживать себя, именно поэтому сейчас мешает водку с кровью, серьёзно задумываясь над тем, чтобы написать Антону. Им есть о чем поговорить и Арс не имеет никакого желания этот разговор откладывать.       Брюнет берет телефон, открывая диалог с коллегой, как ему приходит ещё одно сообщение от Чехова.       "Мне прийти?"       В этих двух словах вложено столько заботы и сочувствия, что сердце Попова, кажется, пропустило один удар. Наставник волнуется за него. Ещё один человек, которому на Арсения не наплевать.

Не нужно, я справлюсь

      И, подумав, пишет ещё одно:

Спасибо

      Морально стало легче. Физически — ни на йоту. От выпитого кружилась голова, и ныли клыки, явно недовольные присутствию алкоголя, смешенного со священной кровью.

Привет. Не хочешь поговорить?

— Пишет он спустя долгие минуты, сразу же стирая написанное. Так разговоры не начинают, не настолько серьезные.

Ты спишь? Нам нужно поговорить

      Стёр. Дьявол, Арсений словно его возлюбленная.

Мне очень жаль. Приедешь?

      Стёр, стёр, стёр. Всё не то.

Антон, позволь объясниться. Я не хотел причинить тебе вред. Я не мог себя контролировать. Напиши мне

      Во имя Дьявола, как же сложно начать. Может Шастун уже вычеркнул его из списка своих друзей? Добавил его номер в чёрный список? Он имеет полное право так сделать, Арсений чуть не сожрал его, срываясь.       Вампир отбрасывает телефон, тяжело вздыхая. Он ведь никогда не нападал на людей, всегда находил в себе силы отойти, отпустить невинного человека. Вся выдержка, что он строил в течение ста лет, исчезла рядом с одним долговязым придурком. Вот к чему ты пришёл, Арсений? А если бы ел нормально, такого бы не случилось.       Спустя долгие минуты бессмысленного глядения в экран уже потухшего смартфона, Попов решается позвонить другу и объясниться, как раздается оглушительный для чувствительных ушей вампира дверной звонок, который не использовали уже лет десять.       — Открывай, блядский кровосос, я знаю, что ты дома! — рычит Шастун, начиная долбить дверь.       Попов обмирает внутри. Когда ищешь решение, не замечаешь, что оно само долбится тебе в дверь. На негнущихся от волнения ногах мужчина подходит к двери, открывая замок. С минуту они молчат, оглядывают друг друга. Вампир пьян, значит, его бдительность пошатана, а для Антона это может закончиться плачевно. Ему не страшно, он просто хочет всё выяснить, поставить точку, иначе как вы объясните его рвение к беспощадному убийце?       — Привет, что ли. Пустишь? — Все же начинает Шастун, переминаясь с ноги на ногу и сжимая пакет с пивом.       — Проходи, — Арсений отшатывается чуть в сторону, забирая у младшего подозрительно звякнувший пакет.       — Пива взял, на такие разговоры, наверное, нужно.       — Конечно. Закину в холодильник, — хозяин квартиры проходит в глубь, оставляя друга на пороге и, обернувшись, кивает: — Проходи, Шаст. Будь как дома. Если сможешь, конечно.       Антон мнется, но все же идёт за Поповым. Признаться, жилище вампира он представлял не так. У этого всё, как у людей: диван, столик, телевизор, картины, шкафы, куча дневников и фотоальбомов, оставшихся, наверное, с давних времён. Теперь парню понятно, почему Попов фотографирует буквально всё, — ему хочется сохранить каждый момент своей долгой жизни. Возможно, знай об этом все, к его внезапным: "Стоп! Время для фото", относились бы терпимей.       Мужчина заходит на кухню и взору Антона предстает полупустая бутылка родной столичной и пакет с темно-алой жидкостью. В том, что это кровь, Шастун не сомневался.       — Весело тут у тебя. Кровавая Мэри? — Наверное, шутить про такую щекотливую тему не стоило, тем более Арс чуть не убил его в тот раз, стоило быть поосторожнее, но вампир улыбается, совершенно спокойно отвечая:       — Именно Мэри. А на счёт веселья я бы не сказал, — вампир устало вздыхает, — Есть будешь?       — Предлагаешь мне выпить с тобой за компанию? — настороженно спрашивает младший, садясь за стол.       Арсений смеётся.       — Нет, я про нормальную еду. Брось, Шастун, в мой рацион входит не только кровь.       — Тогда с радостью, — его глаза загорелись непониманием и радостью одновременно, наверняка не верит в то, что у вампира водится нормальная еда, — После того кусок в горло не лез.       Совесть вновь уколола брюнета в самое болючее место — сердце. Оно и не переставало болеть, оставаясь ужасным напоминанием о случившемся. Ещё и Антон, видимо, хочет надавить.       Мужчина заметно поник, что не осталось не замеченным.       — Арс?       Вампир мнется, в попытке подобрать слова, и, опуская голову, начинает:       — Извини за случившееся, я не хотел. Просто жажда, и ты ещё зашёл, я не смог сдержать этого зверя внутри.       Антона будто кипятильником ударили. Он ведь сам напомнил Попову о том, что было в гримёрке, будь она проклята.       — Всё нормально, прекрати. Выпьем?       — Да куда мне...       — Не ломайся, — заговорчески произносит шатен, доставая ещё одну стопку и разливая оставшийся алкоголь, — Только собой закусить не дам, сам понимаешь.       Оба залились искренним смехом, что означало только одно — незримый конфликт сошел на нет.

х х х

      В такие моменты, рядом с людьми, за разговорами и, чем чёрт не шутит, выпивкой, Арсений действительно понимал, что ему одиноко. Это топило, лишало сил, грозило перерасти в вампирский запой, что не сулит ничего хорошего.       С Шастуном было легко. Парень быстро отходил и, уже после первой стопки, начал рассказывать случаи из жизни. Затронул игру в КВН, первые впечатления о парнях в целом и об Арсении в частности, чем отчасти поразил — старший и не думал, что Шастун им настолько восхищается. Это льстило, отдавая теплом в груди, и заставляло улыбаться во все клыки.       Мужчины обсудили свой слишком уж насыщенный график, последние съёмки, не смея больше затрагивать тему вампиризма Попова, планы на ближайшее будущее и даже запланировали совместную фотосессию, о которой никто из фанатов, конечно же, не узнает.       За окном было все так же светло, все так же кричала молодежь, а двое мужчин сидели на окне в кухне и курили одну на двоих, словно подростки. Хотелось растянуть этот момент, возможно, на всю оставшуюся вечность, запечатлеть в памяти, и вампир, не смея воспротивится сиюминутному порыву, взял в руки телефон и сделал пару снимков Антона на своем окне. Младший лишь закатил глаза — пусть развлекается.       Время близится к утру, но молодые, а кто-то не очень, люди спать вовсе не хотели. Вдвоем было хорошо, а главное — уютно. Они разговаривали о всякой ерунде, смеялись и обменивались какими-то двусмысленными пьяными взглядами.       Брюнет и не вспомнит, когда же ему было настолько легко и спокойно на душе. Находясь в такой теплой Шастуновской атмосфере, Попов невольно вспоминал семейный уют, от чего в остервенелой душе словно заново распускались завядшие в далёкой молодости розы.       В какой-то момент Антон оказался непозволительно близко, буквально опаляя сбившимся дыханием рот старшего, шепча тихо, едва слышно:       — Расскажи. Расскажи мне всё.       И горячие пухлые губы накрыли его, утягивая в сладкий поцелуй с привкусом водки и крови.